Вошел Карл; волосы его были всклокочены, лицо бледно и покрыто потом, одежда разорвана. Он заметался по комнате в поисках оружия для защиты, но, не найдя ничего, в страхе повернулся к двери, которую уже успели закрыть. Казалось, это немного его успокоило; несколько секунд он пристально глядел на дверь, потом на цыпочках, словно желая, чтобы его не услышали, подошел к ней, быстро повернул ключ в замке и глазами стал искать какое-нибудь средство для защиты. Увидев кровать, он схватил ее за спинку со стороны, противоположной той, где спряталась Одетта, и подтащил к самой двери, чтобы отгородиться от своих врагов. При этом он расхохотался тем безумным смехом, от которого мороз пробегает по коже; опустив руки и склонив голову на грудь, он медленно побрел к камину и уселся в кресло, так и не заметив Одетту, которая хотя и оставалась на прежнем месте, но теперь, после того как Карл передвинул кровать, уже не была скрыта занавесками.
Оттого ли, что приступ горячки отпустил больного, или потому, что прошли его страхи, когда с глаз исчезли предметы, их вызывавшие, так или иначе, но вслед за яростным возбуждением королем овладела слабость, он глубже уселся в кресло и застонал печально и тихо. Внезапно его стал бить сильнейший озноб, зубы его стучали, видно было, что он тяжко страдает.
Глядя на него, Одетта мало-помалу забыла свой страх, силы возвращались к ней по мере того, как король слабел на ее глазах; она протянула к нему руки и, не решаясь еще встать, робко спросила:
— Ваше величество, чем я могу помочь вам?
Услышав этот голос, король повернул голову и в противоположном конце комнаты увидел девушку. Некоторое время он смотрел на нее печальным и добрым взглядом, каким обычно смотрел в пору, когда был здоров, потом медленно, слабеющим голосом сказал:
— Карлу холодно… холодно Карлу, холодно…
Одетта бросилась к королю и взяла его руки; они действительно были ледяными. Девушка сдернула с кровати покрывало, согрела его у огня и закутала в него Карла. Ему стало лучше: он засмеялся, как ребенок. Это ободрило Одетту.
— А отчего королю холодно? — спросила она.
— Какому королю?
— Королю Карлу.
— А, Карлу…
— Да-да, отчего Карлу холодно?
— Оттого, что ему страшно…
И его снова охватила дрожь.
— Чего же бояться Карлу, могучему и отважному королю? — снова спросила Одетта.
— Карл могуч и отважен, и он не боится людей, — тут он понизил голос, — но он боится черной собаки…
Король произнес эти слова с выражением такого ужаса, что Одетта огляделась по сторонам, ища глазами собаку, о которой он говорил.
— Нет, нет, она еще не пришла, — сказал Карл, — она придет, когда я лягу… Потому я и не хочу ложиться… Не хочу… не хочу… Карл желает посидеть у огня. Карлу холодно… холодно…
Одетта снова согрела покрывало, снова обернула им Карла и, усевшись подле него, взяла обе его руки в свои.
— Значит, эта собака очень злая? — спросила она.
— Нет, но она выходит из реки, и она холодна как лед…
— И сегодня утром она гналась за Карлом?
— Карл вышел подышать свежим воздухом, потому что ему было душно. Он спустился в чудесный сад, где цвело много цветов, и Карл был очень доволен…
Король высвободил свои руки из рук Одетты и сжал ими лоб, словно пытаясь подавить головную боль. Потом он продолжал:
— Карл все шел и шел по зеленому газону, усеянному маргаритками. Он шел так долго, что даже устал. Увидев красивое дерево с золотыми яблоками и изумрудной листвой, он прилег под ним отдохнуть и взглянул на небо. Оно было голубое-голубое, с бриллиантовыми звездочками… Карл долго смотрел на небо, потому что это было прекрасное зрелище. Вдруг он услышал, что завыла собака, но далеко, очень далеко… Небо сразу же почернело, звезды сделались красными, яблоки на дереве закачались, словно от сильного ветра. Они ударялись друг об друга с таким стуком, словно копье ударялось о каску… Скоро у каждого яблока выросло по два больших крыла, как у летучей мыши, и они стали махать ими. Потом у них появились глаза, нос, рот, как у мертвой головы… Снова завыла собака, но гораздо ближе, ближе… Тут дерево до самых корней сотряслось от дрожи, замахали крылья, головы подняли страшный крик, листья покрылись потом, и какие-то холодные, ледяные капли стали падать на Карла… Карл попытался подняться и убежать, но собака завыла в третий раз, совсем-совсем рядом… Он почувствовал, что она легла ему на ноги и придавила их своей тяжестью. Потом она медленно взобралась к нему на грудь и придавила Карла, как глыба. Он хотел оттолкнуть собаку, и она стала лизать ему руки ледяным своим языком… Ох! ох! ох!.. Карлу холодно… холодно… холодно…
— Но если Карл ляжет в постель, — промолвила Одетта, — быть может, он согреется?..
— Нет, нет, Карл не хочет ложиться, не хочет… Стоит ему только лечь, и сразу явится черная собака: обойдет вокруг постели, поднимет одеяло и уляжется на его ноги, а Карл лучше согласится умереть…
Король сделал движение, будто вздумал бежать.
— Нет, нет! — воскликнула Одетта, поднявшись и заключив короля в свои объятия. — Карл не ляжет в постель…
— Однако же Карлу очень хотелось бы уснуть, — сказал король.
— Ну и хорошо, Карл уснет у меня на груди.
Она села на подлокотник кресла, обвила рукою шею короля и положила его голову себе на грудь.
— Карлу так хорошо? — спросила она.
Король поднял на нее глаза, выражавшие безмерную признательность.
— О да, — отвечал он, — Карлу хорошо… очень хорошо…
— Значит, Карл может уснуть, а Одетта будет сидеть возле него и караулить, чтобы не пришла черная собака.
— Одетта, Одетта, — воскликнул король и засмеялся, как малое дитя. — Одетта! — повторил он и снова положил голову на грудь девушке, которая сидела неподвижно, стараясь сдержать дыхание.
Минут через пять отворилась маленькая дверь и в комнату тихо вошел доктор Гильом. Он подошел на цыпочках к неподвижно сидевшей паре, взял свесившуюся руку короля, пощупал пульс, потом приложил ухо к его груди и послушал его дыхание. Затем, поднявшись, он радостно прошептал:
— Вот уже целый месяц король ни разу не спал так хорошо и спокойно. Да благословит вас Бог, милое дитя: вы сотворили чудо!
ГЛАВА IX
Во Франции быстро распространилась весть о болезни короля, почти тотчас же о ней узнали и в Англии, и как в той, так и в другой стране это вызвало немалые волнения. Король Ричард и герцог Ланкастер, оба очень любившие Карла, были весьма опечалены. Особенно убивался герцог Ланкастер, считавший, что происшедшее пагубно скажется не только на судьбе Франции, но и на судьбе христианского мира в целом.
