Нарочитое спокойствие, прозвучавшее в голосе Рэймиджа, несколько умерило волнение Пизано, так что он, обретя снова дар речи, разразился криками:
— Лжец, трус! Не сомневаюсь, ты сдал свой корабль из-за того, что струсил!
— Вынужден настаивать на своей просьбе снять верхнюю одежду и чулки, — холодно сказал Рэймидж, стараясь сдержать ярость. — Требование позаимствовать вашу одежду вовсе не каприз. От этого зависит жизнь маркизы. Или мне стоит попросить двух моряков помочь вам раздеться?
Пизано снял сюртук, жилет, кружевной воротник и бросил их на песок. Стараясь избавиться от туфли, мешавшей снять чулок, он упал. Усевшись, граф спросил:
— Брюки вам тоже нужны?
— Нет, — ответил Рэймидж, — это было бы слишком.
Поднявшись на вершину утеса, с которой открывался прекрасный вид на Кала-Гранде, Рэймидж оглядел бухту. Ни шлюпки, ни следов ее пребывания на берегу, не было заметно — моряки хорошо потрудились, заравнивая песок. Прямо под ним, почти неподвижно паря в потоках восходящего воздуха, летали чайки, выискивающие рыбу.
До тех пор, пока они с Джексоном не добрались до верху, Рэймидж не представлял, насколько круты склоны Арджентарио. Он ожидал, что Спаккобеллезе и Спадино окажутся прямо за грядой, и останется преодолеть только небольшой подъем, идущий между двумя пиками. Вместо этого, для того чтобы достичь места, где начинался прогал, пришлось карабкаться несколько сот ярдов по крутому подъему.
Лейтенант предполагал, что налево гряда тянется до самого моря, образуя выступ Пунта-Ливидония, и им нужно пройти через впадину, чтобы пересечь горный хребет и добраться до Санто-Стефано. Джексон обратил его внимание на вьючную тропу. На протяжении около полумили она шла вдоль склона на половине его высоты, а затем поворачивала под прямым углом, пересекая горы.
— Ага, — произнес Рэймидж, — это для нас подойдет.
Достигнув тропы, они посмотрели с высоты склона назад, на Кала-Гранде. Солнце стояло уже высоко, и море блестело синевой, как перья зимородка. Достигнув конца прямого отрезка тропы, моряки, следуя ей, повернули налево, где начиналась последняя часть подъема, которая должна была привести их к вершине хребта. Теперь им пришлось идти по возделанной земле — если можно было назвать таким гордым именем крохотные террасы, прилепившиеся к склону, словно балконы. Стены террас были выложены из нескрепленного раствором камня, образовывая три стороны неглубокой емкости, четвертую составляла скала. Внутрь была засыпана красноватая почва. Наружу свешивались короткие и толстые виноградные лозы, которые крестьяне подвязывали бечевками к прутьям. Листья подернулись уже золотом и пурпуром, и Рэймидж понял вдруг, что лозы все еще увешены гроздьями. Ягоды были маленькими, цвета топаза с красноватым оттенком, поэтому, сливаясь с листьями, они и не бросались в глаза с первого взгляда.
— Посмотри-ка, — сказал Рэймидж, указывая на виноград.
Джексон взобрался на стену одной из террас и сорвал несколько гроздей.
— Неплохо, — произнес Рэймидж, попробовав, — это винный сорт. Крестьяне уберут урожай после ближайшего дождя.
— А почему именно после дождя, сэр?
— Что же, можно и не дожидаться дождя, но в таком случае вина получится меньше. Дождливый день — то самое время, от которого зависит, какой получится урожай.
Через двадцать минут они достигли середины впадины, а значит, находились в самой сердцевине гряды. Справа находился Спадино, а слева — более близкий и высокий пик Спаккабеллезе. Тропа пошла вниз и поворачивала налево, следуя подножью Спаккабеллезе и через несколько сот ярдов они уже пробирались между высокими стенами террас, напоминавшими лабиринт, а то там то тут, на причудливых нагромождениях камней и скал, показывалась голова ящерицы, уже приобретшей коричневатый осенний наряд, пристально следящая за ними немигающими глазами-бусинками.
Внезапно стены по обоим сторонам закончились, и путешественники оказались прямо перед расстилавшейся под ними равниной, идущей параллельно хребту, на котором они стояли сейчас. Зрелище было захватывающим: за долиной виднелся другой горный хребет, а за ним еще несколько, причем каждый выше, чем предыдущий, так что ландшафт, с его гребнями и впадинами, напоминал застывшие в камне волны, стремящиеся к подножью горы Монте-Арджентарио.
Справа, посередине ближайшей к ним гряды, виднелась высокая, узкая прямоугольная башня, напоминавшая поставленную на попа узкую коробку. Вот еще одно звено, подумал Рэймидж, в цепи сигнальных башен, опоясывающих Арджентарио и замыкающихся на крепость Филиппа Второго, расположенную в самом Санто-Стефано. Крепость эта, размещенная вдали от побережья, была, без сомнения, построена именно как центральный пункт для оборонительных сооружений западного берега, окружавших ее полукольцом, и радиусами, как спицы колеса, расходящимися от нее. Большая часть из них, по крайней мере, самые крупные, находились ввиду цитадели, так что их вполне можно было использовать для передачи по цепочке срочных сигналов от самого побережья до Санто-Стефано.
Рэймидж постоял несколько минут, с целью как отдохнуть, так и насладиться суровой красотой открывшегося перед ним вида. Высокие хребты и глубокие долы представляли собой живописную смесь серых зазубренных скал и, в местах, где склоны были не такими крутыми, геометрически расчерченных на лоскутки террас полей. Находящиеся ниже склоны крест-накрест пересекались тем, что на расстоянии казалось пушистыми шариками из серебристо-зеленой шерсти — это были оливковые деревья, росшие вперемежку с виноградными лозами. Эти растения давали масло и вино, и служили настоящими источниками жизни для крестьян.
— Идем, — бросил лейтенант Джексону. Они тронулись вперед и почти тут же оказались в одной из оливковых рощ. Как прекрасны их тонкие серебристо-зеленые листочки, и как ужасно выглядят их скрученные, вывернутые, словно после пытки, стволы и сучья. Вид их как будто символизирует тот надрывный труд, являющийся уделом крестьян, без различия мужчин или женщин, с юных лет и до самой смерти.
Даже здесь, высоко над долиной, по-прежнему слышался стрекот цикад, но не так громко, как на берегу озера Бураначчо, и вместо всепроникающего аромата можжевельника здесь господствовали другие запахи: по временам чувствовалась резкая вонь ослиного навоза, ощущался запах кошачьей мяты, предупреждавший, что поблизости должны быть змеи. И еще, определенно, полынь — Рэймидж на ходу сорвал несколько листочков и размял их между пальцами. И розмарин — густой аромат розмарина: «Вот розмарин, это для воспоминания».[28] И ему вспомнилась Офелия, лежащая на постели, почти на погребальном одре из ветвей, внизу, в Кала-Гранде. Вот фенхель, а вот маргаритки. «Я бы вам дала фиалок, но они все увяли, когда умер мой отец».[29] Не исключено, что я тоже схожу с ума — хожу и цитирую сам себе Гамлета, подумал Рэймидж. Но потом ему пришла в голову мысль, что если он переживет следующий день, то сможет, наверное, лучше понять присущее Гамлету отчаянное чувство одиночества.
