Я потер лоб. А и впрямь — ради чего я мучаюсь? Так просто было бы бросить все, отправиться в Апеннины на самом деле, а не понарошку, подурачиться, приударить за девушками — можно во множественном числе, не сошелся свет клином на подозреваемой в убийстве эмигрантке… Только почему-то тянет меня не нежиться в солярии, а с риском для жизни лазить по вирту.
Бездельник я. Вот в чем штука. Не подавитесь таким признанием? Сам я не знаю, чего мне надо. Захотелось подвигов на свою задницу. И не приставайте больше.
Нет, Миша, эти шуточки ты с кем другим откалывай, ради Бога, а с собой — не надо. Отвечай.
Порефлексировав немного, я понял, что определение себе дал удивительно точное. Дела мне не хватает. Такого, чтобы на всю жизнь и до гробовой доски. Человечество хочу спасать! Горы сворачивать! Ей-богу, пошел бы и в колонисты куда-нибудь — не на Новатерру, не на Фрейю, а на Афродиту, на Энки, на Миктлан, наконец! Только вот в колонисты не берут непривычных к стандартному тяготению лунарей с антисоциальными наклонностями. Берут туда здоровых и уравновешенных. А я вскрывашествую и бешусь со скуки. Сегодня под плазму лез, как слэннер за дозой; точно — мазохист, права Сольвейг.
А раз так — если гора не идет к Макферсону… Я раскопаю это дело, чего бы мне это не стоило. Лучше так, чем всю жизнь марки собирать. Я чувствовал, как меня захватывает неудержимый, бешеный поток — крестовый поход, личный джихад Миша Макферсона под знаменем «А вот вам всем!». Что было сейчас совсем не к месту, потому что стенные часы показывали десять минут шестого, а мне перед отъездом следовало выспаться. Интуиция подсказывала мне, что ночные часы я проведу с гораздо большей пользой для следствия.
Кино, что ли, посмотреть?
Я перебрал пакет мушек, откладывая в сторону нужные листы. Отличная штука эта стандартная кодировка. Синие кружочки — легкий транквилизатор, белые ромбики — галлюциноген, розовые сердечки — и так понятно. Я помедлил немного, потом добавил к набору еще сиреневую звездочку гипногена — для надежности, и отработанным движением налепил все четыре на область сонной артерии, чтобы быстрее всасывались.
Очнулся я через два часа, как и рассчитывал, расслабленный и отдохнувший — правда, уши еще горели. Всякий раз поражаюсь, какие интересные фильмы показывает мне раскрепощенное наркотиком подсознание. Правда, суточные ритмы мои окончательно налифтнулись; преследовало ощущение, что сейчас, вопреки хронометру, утро… чуть не сказал «ясное», хотя для меня это выражение всегда было не совсем понятной фигурой речи.
Расписание рейсов по линии Город-Арета я проверил еще днем, сразу после разговора с Алисой Релер. Оказалось, что я ей почти не приврал — в графике нашлось окно около восьми вечера.
С миз Релер мы встретились вокзале. Я в очередной раз беззвучно пошипел на ее наряд. На сей раз она одела радужные глаза и летучее платье под цвет — многокрасочные полосы, словно ленты серпантина, обтекали ее, так что глаз попросту терял ткань, по которой струились эти разводы, вытекая из ирреальности и утекая в ирреальность. Прохожие выворачивали шеи и падали с глиссад.
— Пока вы не позвонили, я уж думала, что это одна из ваших шуток, — усмехнулась она.
— Никаких шуток, эм, — ответствовал я. — Я совершенно официально приглашаю вас совершить со мною круиз по лучшим лунным курортам. С уроками самообороны.
— Если с уроками — согласна.
Я уже успел заметить и запомнить ее привычные жесты — как она вскидывает голову, отбрасывая косу за плечи, как поводит подбородком. При первой встрече мне даже не потребовалось прикладывать усилий, чтобы тонкие черты ее лица отложились в памяти — наоборот, Элис Релер всплывала непрошено перед моим мысленным взором в самые неподходящие минуты. Теперь картинка вновь ожила.
Я помог Элис забраться в салон. Зашипели герметики, ускорение мягко вжало меня в кресло. Скользя между кольцами маглева, капсула выходила на нуль-орбиту — так на техническом жаргоне именуется очень низкая орбита, проходящая над самой поверхностью. Отсутствие атмосферы позволяет капсулам лететь над самым реголитом с первой космической скоростью — для Луны это около двух километров в секунду. Больше, к сожалению, набрать не получается, иначе капсула с круговой орбиты перейдет на эллиптическую, а та рано или поздно пересечется с лунной поверхностью. Единственное неудобство такого способа передвижения — не все хорошо переносят невесомость. Впрочем, четверть часа можно перетерпеть даже стоя на голове.
Полетную скуку мы перебивали беседой, причем разговор, вместо того, чтобы вертеться вокруг почившего дядюшки Релера (который, скорее всего, и не дядюшка вовсе), как-то сам собой соскользнул на те вопросы, по которым могут вести спор даже совершенно незнакомые люди — то есть на так именуемые «глобальные проблемы». Притом что начинался он совершенно банально — Алиса поинтересовалась, почему в капсуле нет окон, оптических или интелтронных.
— Потому что смотреть снаружи не на что, — ответил я. — Во-первых, снаружи ночь — почти полночь, если быть точным, полноземлие. Во-вторых, на скорости полтора километра в секунду и днем ничего не разглядишь. А в-третьих, вы даже представить себе не можете, до чего однообразен лунный пейзаж. Камень и черные тени. Кое-где трещины. Кратеры слишком велики, чтобы их можно было разглядеть — большая кривизна поверхности совершенно их скрывает. Вот и все. Над Городом еще купола выпирают — знаете, «земля рождает пузыри»… А так не за что взглядом зацепиться. Честно сказать, на поверхности есть только одна вещь, на которую действительно стоит поглядеть, — добавил я, — но нам туда не по пути.
— И что же это? — поинтересовалась Элис. — Кратер Тихо?
— Не-ет, — улыбнулся я. — Тихо рассматривать лучше всего с орбиты. Достаточно высокой и циркумполярной. Иначе лучи просто не видны. Да и вообще кратеры с поверхности, как я уже сказал, не заметны. Нет, я про Памятник Кларку.
— Кому-кому? — переспросила моя спутница.
— Вы не слышали эту историю? — изумился я. — Ну даете!
— А вы напомните, — предложила Элис.
— Ладно, — покладисто согласился я. — Еще в двадцать первом веке, в долифтовую эпоху, когда Луну исследовали довольно активно, в средних широтах северного полушария близ кратера Платон обнаружили преинтересную штуковину. В стене разлома — даже не отвесной, а нависающей, так что ни с какой орбиты незаметно — был вырублен, другого слова не подберу, ангар. Небольшой, метров пятьдесят в поперечнике, и втрое меньше высотой…
— Погодите, я вспомнила! — воскликнула Элис. — Первые следы Предтеч?
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
