И Бирон почти преклонял голову к коленям, чтобы умудриться заглянуть под зеленый зонтик, за которым Остерман скрывал свои лукавые глаза. Но под зеленым зонтиком ничего не было видно. Зеленый зонтик бросал длинную тень на лицо, и разобрать выражение этого лица не было никакой возможности.
Тогда, едва сдерживая свое нетерпение, герцог спросил не совсем твердым голосом:
— Кого же мы выберем в регенты, ваше сиятельство? — и, тяжело переводя дух, ждал ответа.
Тут Остерман снова неожиданно заохал, застонал и схватился за ногу:
— Ох! ох! Эта боль… Врагу не пожелаю… убивает она меня окончательно, ваша светлость, не дает возможности дышать, не говоря уже о службе Ее Величеству. Приходится совсем оставлять службу… Да уж и не удел я, впрочем, все последнее время, ваша светлость. Ох, ох! Умирать пора!
— Кого мы выберем в регенты? — вторично произнес герцог, пропустив мимо ушей жалобы и стоны Остермана.
Тут хитрый Остерман понял, что ему не отвертеться, что он прижат к стене. Зеленый зонтик чуть-чуть приподнялся над его морщинистым лбом. Лукавые глаза блеснули.
— Кому же, как не матери государя, поручить регентство? Ведь она ближе всех стоит к престолу. Ее Высочеству принцессе Брауншвейгской подобает быть правительницей.
И граф Остерман впился своими змеиными глазками в лицо Бирона.
Герцог вспыхнул. Его кулаки сжались.
«Опять эти Брауншвейгские! Опять в их лице преграда моему величию и власти!» — мысленно произнес он и сейчас же добавил уже вслух, громко:
— Это невозможно, граф. Принцесса-мать еще слишком молода, чтобы принять на себя правление. Она не подготовлена для такой великой роли… Ей не под силу будет это, в особенности теперь, когда государство, больше чем когда-либо, нуждается в зрелом и твердом правителе… Не можете ли вы, граф, указать на такого именно твердого, энергичного регента?
И снова глаза Бирона впились в бесстрастное, болезненное лицо вице-канцлера.
Несколько минут длилось молчание, пока герцог уже много настойчивее не спросил:
— Кому же быть российским регентом, ваше сиятельство? — Снова молчание.
— Достойному человеку, ваша светлость, — прозвучал наконец тонкий ответ, заставивший герцога позеленеть от злости.
Поняв, что от Остермана не добиться ответа, Бирон быстро встал и, едва пожав пухлую руку своего собеседника, стремительно выбежал из кабинета.
* * *
— Государыне худо! Государыня умирает!
И Бенигна-Готлиб с красными глазами и опухшим от слез лицом бросилась навстречу своему светлейшему супругу.
— Бестужев здесь? — спросил ее Бирон мимоходом.
Но герцогиня не успела ответить. Алексей Петрович Бестужев, как из-под земли, вырос перед своим покровителем.
— Собрал подписи? — коротко бросил ему герцог.
— Так точно, ваша светлость. Около двухсот человек, чающих видеть вас государем-регентом, поставили свои имена на сем листе.
И Бестужев передал герцогу какую-то бумагу.
— Прекрасно, — кивнул тот головою, — я никогда не забуду твоей услуги. А теперь слушай: мои сани стоят у ворот дворца. Садись в них и поезжай к Остерману. Дай понять старой лисице, что большинство желает видеть регентом меня, а не принцессу Брауншвейгскую. Если эта каналья согласится пристать к нам, то можно считать наше дело улаженным. Ступай.
С низким поклоном Бестужев бросился исполнять приказание, в то время как Бирон прошел в спальню государыни.
Миновало уже около двух недель с того дня, когда императрица, во время совместного обеда с семьей герцога Курляндского, упала в обморок. Бесчувственную государыню отнесли в постель, и с тех пор она стала медленно угасать.
В тот день она почувствовала, что правая нога ее отнялась, и, предвидя близкую смерть, приказала созвать всех близких и родных в свою опочивальню. Был вызван и Бирон.
Когда герцог вошел туда, все уже были в сборе. Бирон молча протиснулся вперед и встал у изголовья государыни.
В опочивальне присутствовали все особы императорского дворца: цесаревна Елизавета, принц и принцесса Брауншвейгские, герцогиня Бенигна-Готлиб с дочерью и сыновьями, многие высшие сановники, статс-дамы и фрейлины.
Государыня забылась часа на два, потом открыла глаза, окинула всех присутствующих взглядом, остановила его на герцоге и сделала знак рукою, точно желая дать понять, что хочет ему что-то сказать.
Как раз в это время за дверью послышался шорох, и дежурные пажи ввели под руки в усыпальницу государыни графа Остермана.
В руках графа была бумага. Он подошел к кровати, склонился перед Анной Иоанновной и подал ей принесенный с собою лист, на котором крупным почерком было написано всего несколько строк.
Слабеющими глазами умирающая пробежала строки, потом знаком потребовала перо. Кто-то подал его ей, вложил в руку.
— Кто писал это? — спросила она тихим голосом.
— Я, недостойный раб ваш! — послышался ответ Остермана, почтительно склонившегося к больной.
Чуть передвигая пальцами, государыня, с большими усилиями, начертила на листе свое имя.
Это был манифест, которым Бирон назначался регентом русской Империи.
Вслед затем Анна Иоанновна закрыла глаза, тяжело вздохнула и голова ее тяжело упала на подушки…
Началась агония. Императрица уже не узнавала никого…
Потянулись мучительные часы… Умирающая то металась, стоная, то стихала. Ее лицо, мертвенно-темное, то корчилось в судорогах, то без движения лежало на подушке.
Только к вечеру Анна Иоанновна открыла глаза. Взор ее встретился с глазами Миниха, стоявшего в ногах ее постели.
— Прощай, фельдмаршал! — произнесли ее помертвевшие губы.
Она тяжело вздохнула и… отошла в вечность.
В комнате усопшей поднялись стоны, слезы, стенания. Но громче всех рыдала Бенигна-Готлиб Бирон.
Она, в порыве отчаяния, рвала волосы на себе, металась в руках державших ее фрейлин и громко вопила:
— Улетел наш ангел-хранитель! Умерла наша государыня! Что мы будем делать без нее? Что станется со всеми нами?! Сироты мы, сироты! Каждый может обидеть теперь нас и не у кого будет искать защиты…
В другом углу усыпальницы тихо плакала принцесса Брауншвейгская. Слушая громкие причитания герцогини, она думала в эту минуту, что если кто вправе жаловаться теперь, так это она, потому что со смертью тетки она должна бояться, что Бирон и его сторонники будут всячески притеснять ее.
Подобно герцогине Бенигне-Готлиб и принцессе Брауншвейгской, все остальные заливавшиеся слезами лица только и думали в эти минуты о себе, думали о том, что со смертью Анны Иоанновны они теряют свое благополучие…
Одна только маленькая фигурка, припавшая к ногам усопшей, не думала о себе. Она вся отдалась своему горю. Эта маленькая фигурка — Гедвига Бирон — не плакала, не стонала. Ее горе было слишком для этого велико. Она более всех здесь собравшихся любила покойную императрицу. За последние дни болезни государыни она похудела, осунулась до неузнаваемости. Лицо ее стало прозрачно-бледным, худым. Черные глаза казались огромными. Они впивались теперь в лицо мертвой сухим, пылающим горячечным блеском взглядом, в то время как пересохшие губы повторяли с тоской:
— Зачем ты умерла, танте Анхен? Ах, зачем?
Кроме маленькой тринадцатилетней Гедвиги в усыпальнице был еще один человек, который не мог плакать и рыдать над холодеющим трупом императрицы, несмотря на то, что горе его было велико. Этот человек был Бирон. В лице императрицы Анны герцог Курляндский терял высокую покровительницу, поднявшую его на высшие ступени людских почестей и величия. А почести герцог Бирон любил больше семьи и себя самого, больше всех радостей земных, больше государыни. Стоя у изголовья кровати умирающей, герцог успел уже пробежать подписанный ею манифест, и теперь сердце его наполнилось безумным тщеславием и восторгом и заставило забыть тяжелую утрату… И лишь только первый момент потери был пережит, Бирон поспешил удалиться от праха императрицы. Он сделал несколько шагов вперед, окинул принца и принцессу Брауншвейгских злым, торжествующим взором и с высоко поднятой гордой головой прошел в соседний зал.
Там появления его уже ждали все высшие сановники: граф Остерман, князь Черкасский, граф Левенвольде, фельдмаршал Миних, Бестужев, граф Головкин, князь Трубецкой, князь Куракин и другие.
— Господа, вы поступили, как древние римляне! — произнес Бирон с напускной торжественностью и общим величавым поклоном поблагодарил всех, способствовавших его назначению на высокий пост.
И все головы склонились перед только что назначенным регентом русской Империи.
Глава XI
В тихом уголку снова буря. Решение Андрюши Долинского
Стройно и мелодично звучит звонкая бандура. Стройно и мелодично вторит ее серебристым струнам сочный, прекрасный голос певца.
