Потом так же неловко отпрянули друг от друга, будто получили некий сигнал – потом, все потом… Успеем еще и обняться, и наговориться. А сейчас – нельзя. Надо быть осторожными, а вдруг она передумает…
Павел потом за ужином с ней так и разговаривал – осторожно, взвешивая каждое слово. Под тем же лозунгом – а вдруг она передумает. Не знал, как угодить. Ухаживал, как за важной гостьей. Зато Марьяна опять болтала без умолку, смешивая все в кучу – и вопросы к Павлу про его симпозиум, и Никите про институт, и про погоду в Васильевске. Хотя, надо сказать, эта болтовня обстановку за столом спасала. Умная была женщина Марьяна. Наверняка в обычной жизни она не была такой болтуньей. Просто на этом фоне всем было удобнее.
А потом, уже за чаем, они остались с Марьяной одни – Павел увел Никиту к себе в кабинет, не утерпел-таки. Может, Марьяна устала от своей болтовни, потому и вопрос прозвучал неожиданно серьезно:
– Катя, простите меня за назойливость… Но все-таки, может, и Гришеньку тоже к нам, а? В хорошую школу…
– Нет.
– Но почему?..
– Это даже не обсуждается, Марьяна. Это Никита отца помнит, а Гриша его даже не знает. Не видел никогда. Я была ему и за отца, и за мать.
И опять прозвучало холодно, почти обвинением. И пауза побежала неловкая, мурашками по спине.
– Да, Катя, я понимаю… Я очень, очень виновата перед вами. И Павел виноват. Знаете, я тогда поговорила с ним, когда мы с вами по телефону… Помните? Я ему сказала – надо вернуться в семью. Ради детей. Мы ведь все, в общем-то, проживаем свою жизнь чего-то ради. Почему же не ради детей? Но тут, понимаете ли, такая штука… Просто он, Павел, очень цельный человек. Если бы мы не встретились, он бы и жил ради детей. Выбора у него не было бы. Но мы встретились, и все сложилось так, как сложилось. Он не смог иначе…
– Да. Вы это мне уже говорили. Думаете, второй раз то же самое слышать мне более приятно? Отнюдь.
– Простите меня, Катя. Я, собственно, к тому и веду – простите меня… Мне очень нужно, чтобы вы меня простили. И не думайте, что я бессердечная. Я очень хорошо себе представляю, каково вам было тогда, что вы пережили.
– Да ладно, Марьяна. К чему эти разговоры? Уж теперь-то… Когда все прошло, перегорело, быльем поросло. Нет у меня на вас обиды. И на Павла нет. Иначе бы я не набралась наглости и к вам сюда не заявилась.
– Ой, да отчего ж наглости-то? Нет, нет! Вы можете приезжать к нам в любое время. И за Никиту не беспокойтесь, я сделаю для него все, что могу, и даже больше!
– Да. Я поняла. Тогда у меня к вам небольшая просьба, Марьяна… Может, не просьба, может, предупреждение… Только прошу меня правильно понять…
– Говорите, говорите! Я все сделаю!
– Дело в том, что Никитушка нынче у нас влюблен… И это обстоятельство меня сильно беспокоит.
– Да? И чем же?
– Дело в том, что…
Вздохнув, Катя помолчала, глядя в чашку с недопитым чаем. Потом еще раз вздохнула и рассказала Марьяне все честно, как есть. И про больную Надю, и про настырную девушку Таню, и про свои материнские опасения. Потом замолчала, глянула на Марьяну с опасливой надеждой – правильно ли та ее поняла?
Марьяна смотрела на нее преданно, с благодарностью за доверие. А может, ей показалось, что с благодарностью. Хотя… Отчего ж нет, если виноватой себя чувствует? Вот и пусть вступает в их бабий сговор, доказывает подлинность интереса к судьбе чужого ребенка.
– Я вас поняла, Кать… Да, я вас прекрасно поняла. Не знаю, правда, как бы я поступила, оказавшись на вашем месте… Я ведь никогда не была матерью. Но еще раз повторяю – я вас поняла. То есть приняла все, что вы мне рассказали, как руководство к действию. Если эта девушка вдруг появится, я постараюсь Никиту от нее оградить. Насколько это будет в моих силах.
– Значит, не осуждаете меня?
– Нет. То есть вообще не берусь судить. Вы мать, вам виднее.
– Хм… А если окажется, что у моего сына с этой девочкой настоящая любовь? Которая судьбой определена, которой сопротивляться бесполезно? Такая любовь, как у вас с Павлом, если судить по вашим же объяснениям? Что тогда, а?
– Ну, Катя… Тогда я вас уже не понимаю…
– Да ладно, это я так… Небольшое лирически бесполезное отступление сделала. Будем считать, Остапа тоже немного понесло. Понятно, что Никитка ничего еще в этих делах не смыслит, какая там любовь… Игра юных гормонов, только и всего. Значит, мы в принципе с вами договорились, да? Если девочка Таня на горизонте появится, вы что-то придумаете, да? И мне обязательно сообщите?
– Да, Катя. Договорились. Я все сделаю, что смогу. И насчет учебы не волнуйтесь – все будет хорошо. Мы Никиту в лучший институт определим… А кстати, можно и в медицинский! У меня там связи найдутся! Как вы насчет медицинского?
– Да я-то как раз не против, но Никита не хочет. Не знаю, может, под влиянием Павла согласится… В общем, сами решайте, я в это уже вмешиваться не буду. Вы хотели, чтобы Павел увидел сына? Вот, Павел увидел сына. И даже более того – будет жить с ним бок о бок, наверстывать утерянные коммуникации. Теперь, простите, уже Павел ответственен за его судьбу. И вы, Марьяна, тоже. А я – что… Я умываю руки…
Через день Павел и Никита провожали Катю на вокзал. Павел был суетлив и предупредителен, заглядывал виновато в глаза, чуть только хвостом не вилял. И в то же время суетой будто отгораживал от нее сына, следил зорко, не предъявит ли она права, не передумает ли в последний момент…
– А чего ты на поезде, Кать? На самолете ж быстрее…
– Я боюсь летать, Павел. Мне еще жить надо. Сына Гришу вырастить, до ума довести. Вот тогда и полетаю.
– Да, Кать, я хотел насчет Гриши…
– Нет. Гришу не трогай. Ты прекрасно помнишь, при каких обстоятельствах он у меня появился. Не у тебя, а у меня. Нет, Гриша полностью мой, он всегда будет со мной. Даже и не думай, Павел. Не зли меня.
– Хорошо, хорошо… Но хотя бы увидеть я его могу? Может, на каникулы отпустишь?
– Нет. Никаких компромиссов, Паш. Даже не заикайся. Гриша мой сын, ты к нему не имеешь никакого отношения. Ну, если не считать биологического, конечно. Но мы его считать не будем, Паш. И все, и закроем навсегда эту тему. Хватит с тебя и Никиты.
Павел вздохнул, потом вдруг хлопнул себя по лбу, заговорил торопливо:
– Катя, я же совсем забыл тебе сказать! Я же маму твою видел!
– Кого видел? Стасечку?! Она что, в Москве?
– Да, она в Москве… Она очень, очень изменилась, Кать… Но я ее узнал. И она меня узнала. Поговорили немного, потом я ее до дому довез… И денег дал. Потом еще посылал по адресу… Она мне свой адрес оставила, да. Вот он, я специально для тебя записал… – начал он совать ей в руки свернутый вдвое листок из блокнота. – Возьми, Кать… Вдруг захочешь ей письмо написать?
