И рассказывают, что мать Хутуни была недовольна, потому что ее сын всегда был при ней, а теперь стал бывать у нее редко, и жил с Уравой в палатке, как фарит. И Урава пять лет не рожала детей. И мать говорила отцу: «Если бы ты женил его на такой, которая могла стать матерью, у тебя уже был бы внук, он продолжил бы твой род и хранил бы твой дом и имущество».
С этим они явились к сыну и предложили ему оставить Ураву, но он наотрез отказался. Так он им противился, и шло время. Однажды отец сказал: «Хватит позора мне и нашему роду», вышел из дому и сел на песок под полуденным солнцем и сказал, что не уйдет в тень, пока Хутуни не разведется с Уравой. Хутуни услышал об этом, пришел туда, накрыл отца своим плащом и стал возле него и стоял, пока солнце не село. Потом пошел к Ураве. Они говорили всю ночь, обнимали друг друга и плакали.
— Не разводись со мной, ты погибнешь, — повторяла она. Но делать было нечего. Когда он уходил, она пыталась его удержать, а рука у нее была в шафране, и от шафрана на его рубахе остались пятна.
Когда Хутуни вернулся в свой дом, Урава собралась и отправилась к своему племени. Он вышел утром из селения, увидел пустое место там, где стоял их шатер, и упал без чувств.
Он заболел, едва не лишился рассудка. Отец испугался, что он совсем умрет, и в скором времени женил его на девушке из другого селения, но Хутуни даже не разговаривал с ней.
А может быть, это был не Хутуни, а другой человек.
Дальше говорят, что родители женили его на девушке из их племени, и когда Урава услышала об этом, сказала: «Я из-за него отказывала всем, а теперь не стану». И вышла замуж. А он к той девушке и не прикоснулся.
Как-то Хутуни привел верблюдицу в Удж на продажу. Ее купил человек и сказал: «Приди за деньгами завтра в дом такого-то». Хутуни пришел, а там Урава. Тогда Хутуни воскликнул: «Зачем тебе две мои верблюдицы?» — и убежал. А еще говорят, он повернулся и ушел, ничего не сказав. А Урава сказала мужу: «Что ты наделал? Это ведь Хутуни». Муж догнал его и предложил, чтобы сама Урава выбрала между ними, и поклялся, что даст ей развод. Он был уверен, что она ненавидит Хутуни и не выберет его. А она все-таки выбрала Хутуни.
Пока они пережидали время очищения, Урава умерла. Он пришел на ее могилу и вскоре там же умер.
А еще говорят, что он умер, потому что увидел мужа Уравы в рубахе, на которой был точно такой же след от ее ладони, как у него, когда Урава пыталась его удержать. Оттого и умер.
Вот их история, рассказанная в точности так, как я сам ее слышал от надежных людей, заслуживающих доверия.
О ночном разговоре
Постель им приготовили в той же просторной комнате, поверх ковров настелили гладкой ткани, пахнущей курениями, нанесли подушек разной толщины и размера, и длинных, и круглых, и так ловко скроенных и набитых, что их длинные углы выступали тугими рожками. У постелей поставили знаменитые здешние кувшины, в которых сохраняется вода свежей и прохладной. Стенки их были покрыты бисерными каплями воды.
— Сможешь ты тут спать? — спросил Тахина Дэнеш.
— Я боялся, что ты и совсем в дом войти не сможешь… — сказал Эртхиа. — Что вспыхнет все, как тот тамариск.
— Я и сам не всегда знаю, смогу ли, — ответил, озабоченно хмурясь, Тахин. — Неживых вещей я могу касаться, им ведь не больно. Только должен быть спокойным, очень спокойным. И ты меня сейчас не спрашивай, почему я к дарне не прикоснусь.
— Не спрошу, — пообещал Эртхиа.
— Здесь стены глиняные, гореть, кроме ковров и подушек, нечему. Если что, водой залить можно. Зальете? — не подымая глаз, уточнил Тахин. Эртхиа потянулся прикоснуться к нему рукой, но над плечом задержал руку и, почувствовав жар, в растерянности руку убрал. Тахин улыбнулся ему.
— Лучше будем спать, — и сам первым осторожно вытянулся на простыне, поближе к стене, подальше от кувшина.
Слышно было только, как песок бросается на стену и метет по крыше, как гудит ветер.
Эртхиа заснуть не мог.
Стоило ему закрыть глаза, виделась золотая от солнца гладь воды и девушки на берегу.
— А почему это, — приподнялся он на локте, — все истории начинаются у воды?
— Не все, — заметил Дэнеш.
— Она ему пить вынесла, — напомнил Тахин, отворачиваясь от стены.
— Очень ясно все: умирают от любви, как от жажды. Пустыня, — сказал Дэнеш.
Эртхиа зажмурился, и на этот раз ему привиделся дворик с фонтанами, мокрые колечки детских волос, Джана и Рутэ в тени веранды и хмурая Ханнар, богиня, качающая веснушчатыми пальцами в голубоватой воде. И невидимая, но ощутимая тень беды и гибели колыхнулась и встала над ними. Он задержал дыхание, чтобы пережить этот миг смертельной тоски и ужаса.
— Наверное, это не самое страшное — умереть от любви, — сказал он, когда отдышался.
— Я им всегда завидовал, — согласился Тахин. — Не знаю большей удачи, чем умереть, когда жить невозможно.
— Как им это удавалось?
— Это можно, — задумчиво сказал ашананшеди. — Это умеют… Но, по-моему, здесь совсем другое: они умерли не нарочно.
— Не счастье ли — умереть обнявшись, на краю разлуки, не видя и не чувствуя ничего в мире, кроме любви, и так мгновенно и легко? Сколько раз я сокрушался более всего о том, что не могу прямо сейчас умереть и не жить дальше эту жизнь, которой я ни у кого не просил…
— В каких книгах рассказывается о них? — спросил Дэнеш.
— Это «Украшение рынков подробными рассказами о влюбленных» и прекрасная книга «Достаточность сострадания в описании дней влюбленных», — сказал Тахин. — Разве что имена не всегда те же самые. Может быть, такое случалось со многими. В те времена. Знаменитое «Ожерелье» написано позже, и там умирают уже по-другому: в длительной тоске, изнемогая от скорби. Нынче же от любви не умирает никто.
— Ну, — смутился Эртхиа, — ты разве знаешь, как оно нынче?
— В мое время уже не умирали.
Не знаю, в самом деле, умер бы Аренджа, если бы я не открылся ему? Но после он не умер, и выходит, что я сам лишил его высокой участи умереть от любви, взамен оставив ему возможность предать? О силки Судьбы!.. И вот этим мы платим за любовь?
О том, как евнух позаботился о царе
Дождь нагрянул в середине дня. Ветер выпрыгнул из-за гор, налетел на долину, сбил набок листву, поднял, закрутил столбами пыль между белых стен Аз-Захры, пригнал тучи. Издали было видно, как они идут, а под ними густеет сизоватая мгла, заволакивая простор. И вот дошли, и быстрые капли застучали по крышам, по мощеным улицам. Ненадолго поднялся запах смоченной пыли, но дождь прибил его, густея и убыстряясь, стук и звон слились в один сплошной гул, все нараставший.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
