узнай он о том, что в отца влюбилась какая-нибудь молодая особа, он, должно быть, не удивился бы.
Из коридора в комнату вальяжно вваливается огромный полосатый кот, которого Самуил Соломонович в своё время забрал из приюта. По его словам, в тот день он шёл по своим делам мимо приюта для животных и внезапно решил, что ему нужно завести кота. Так в его доме появился Оскар — кот, который явно был не промах и, едва завидев солидного и явно обеспеченного пожилого мужчину, немедленно принялся ходить за ним по пятам, изображая огромную любовь и собачью преданность. Самуилу Соломоновичу ничего не оставалось, кроме как забрать настырного кота домой. Как ни крути, тот сам его выбрал.
— Привет, Оскар, — говорит Давид. Кот тут же строит гримасу и усаживается у ног хозяина. Давид переводит дыхание и наконец произносит: — Я хочу поговорить с тобой о матери.
— О какой матери? — отец явно выпаливает это, не думая. Такое происходит с ним крайне редко и чётко указывает на то, что отец начинает волноваться.
Давид смотрит ему в глаза:
— О своей матери, папа.
Отец скрещивает руки на груди. Губы его тут же превращаются в жёсткую суровую складку.
— Ты знаешь, что эта тема закрыта.
— Меня это не устраивает.
Отец усаживается в кресло, не сводя с Давида чёткого, внимательного и откровенно сердитого взгляда. Кот Оскар тут же запрыгивает ему на колени.
Кажется, он тоже сверлит Давида своими большими жёлтыми недовольными глазами.
— Я не собираюсь это обсуждать, — резко произносит отец. — Ни сейчас, ни когда-либо ещё. Я не знаю, какая вожжа попала тебе под хвост в твои почти сорок пять, как ты недавно сам заметил, но эту тему я продолжать не стану.
— Зато я стану.
— Вот так, значит, — отец кладёт руки на подлокотники кресла. Оскар тут же будто повторяет этот жест, раскладывая лапы на коленях хозяина. — Тогда, быть может, ты объяснишь, с чего вдруг именно сейчас ты решил завести этот разговор?
Давид усмехается.
— Я не твои клиенты из нотариальной конторы, — говорит он. — И не друзья из еврейской диаспоры, которые все дружно преклоняются перед твоим недюжинным умом — ведь он, как известно, покруче, чем у любого ребе. Не пытайся меня продавить, папа.
Отец продолжает спокойно смотреть на него, но Давид видит, как нервно он сжимает пальцы, и отчего-то это вызывает у него отвратительное, мерзкое и какое-то тошнотворное злорадство.
— Не будь ты моим сыном, я бы вышвырнул тебя за дверь, — чеканя каждое слово, отвечает он. — И, уверяю, тебе не помогли бы твои накачанные гигантские бицепсы. Но ты мой единственный ребёнок, которого я очень люблю. И я прощаю тебе твои оскорбления.
— Мне не нужны твои прощения. Ответь на мои вопросы, и я уйду.
— Зачем тебе это? Зачем тебе это сейчас?
Давид горько усмехается.
— Время разбрасывать камни, и время собрать камни, — тихо произносит он. — Вот… решил собрать наконец-то, — он вскидывает голову, глядя на отца сверху вниз. — Но без тебя, к сожалению, не получается. Ты единственный, кто знает, где эти камни запрятаны.
Самуил Соломонович театрально вздыхает.
— Говорят, у некоторых мужчин случается гормональный сбой во время беременности жены, — невозмутимо отвечает он, и внутри у Давида начинает всё закипать. — Вероятно, с тобой произошло нечто подобное. Странный феномен, но тем не менее.
Давид качает головой.
— За что ты так ненавидишь меня? — спрашивает он.
— Я? Кажется, это ты ненавидишь меня. Я спокойно переносил все твои выходки. Все до единой. С твоего самого раннего детства. Ты отвергал меня. Всегда. Всем своим видом ты давал понять, что я тебе не нужен. Что я для тебя никто, — отец поднимается с кресла. Оскар спрыгивает и усаживается у его ног. Теперь они вдвоём выглядят похожими на скульптуру. — Ты отвергал меня и при этом постоянно — постоянно! — едва ли не боготворил этого чёртова Авраама!
— Не смей так о нём говорить!
Давид выкрикивает это так громко, что в следующее мгновение ему кажется, что хрустальные висюльки на люстре дружно звякнули от его вопля.
— А ты не смей орать, — негромко, но властно произносит отец. На висках его выступает испарина. — В моём доме.
— Вроде бы это и мой дом тоже. Не так ли, папа?
Отец переводит дыхание, затем, уже почти спокойно договаривает:
— Что твоей любви — как, впрочем, и уважения — мне не видать, как собственных ушей, — это я давно уже понял, Давид, — он смотрит ему в глаза. — Так и быть. Задавай свои вопросы.
Давид возвращает взгляд:
— Почему она сошла с ума? Что случилось?
Отец усмехается. Не зло, скорее нервно.
— Она сошла с ума, потому что у неё была шизофрения. Я думал, тебе это хорошо известно, — он делает паузу, после чего добавляет: — Твой обожаемый дед этот диагноз подтвердил. Вроде бы об этом тебе известно тоже.
— Что спровоцировало приступы? Они не могли начаться сами по себе, — Давид подходит к отцу вплотную и касается его плеча; к его удивлению отец не отступает и не отстраняется. — Что это было? Почему это началось? Эти голоса в голове, эта жгучая ненависть ко мне? Откуда вот это взялось — вот что я пытаюсь понять! Она же не всегда относилась ко мне так! До того как начались эти приступы, она меня любила! Она называла меня…
— …«мой маленький царь Давид», — отец заканчивает фразу за него и отворачивается. — Ты думал, я забыл? — он вздыхает. Кот Оскар немедленно вздыхает тоже. — Что спровоцировало приступы, этого я тебе не скажу. Я не врач. Да, у нас были конфликты, и я хотел развестись, если ты об этом. Можешь теперь повесить на меня вину за её сумасшествие и успокоиться наконец.
Давид качает головой:
— Я не хочу вешать на тебя вину. Я хочу разобраться. Ты… хотел развестись… почему?
Отец резко поворачивается к нему:
— Я постоянно её не устраивал, хотя она сама меня выбрала. Никто нас не знакомил и не представлял друг другу. Сама выбрала, сама
