Читаем без скачивания Одиночество вещей - Юрий Козлов

Произошло это на очень красивом участке шоссе: с одной стороны был лес, с другой поле. Серое шоссе впереди как бы вертикально взлетало в синий межоблачный провал. Пустынно было на земле, как если бы Бог ещё не изгнал Адама и Еву из рая. И было чрезвычайно обидно, что заглохнувщей машине в светлый предел не подняться.

— Бесполезно! — Отец рухнул лицом в руль, предварительно, как экскаватором, вычерпав все известные ему ругательства из тёмных недр великого и могучего русская языка. Вычерпывая, отец заполнил очередную пустую клетку в периодической таблице ругательств, обозвав автосервисного Гришу «губастым чёрным охуярком», новаторски совместив классическое вечное «х…» с житейски-ничтожным «окурок».

— Что бесполезно? — уточнил Леон, хотя примерно догадывался.

— С нашим народом бесполезно всё! — воскликнул отец. — Он одинаково обманет, предаст того, кто желает ему добра, и того, кто несёт ему зло. Всю жизнь он обманывает и предаёт: князей, царей, церковь, генералов, Российскую империю, Временное правительство, РСФСР, СССР, колхозы, парткомы, профсоюзы, ЦК, Советы, потому что не знает разницы между добром и злом. А кто не знает разницы между добром и злом? — Сам же и ответил сомнительной какой-то цитаткой: — Не узревший Бога скот!

Леон ожидал, что он вылезет из машины, откроет капот, посмотрит, что там, но отец вместо этого взялся насиловать стартёр и с четвёртого раза завёл.

Поехали.

— Надо было посмотреть, — сказал Леон.

— Бесполезно, — повторил отец. — Машина — частица России. Она несёт в себе все признаки целого. Будет ехать вопреки неисправности. И останавливаться, какой бы исправной она ни была. Всё это иррационально. Захочет Бог — доедем. Нет — не доедем.

Спорить с этим было трудно.

За окном простиралась земля. Ровная, холмистая, вспаханная, оставленная под парами, лесная, болотистая, речная, луговая, деревенская, поселковая, городская — бесконечно красивая и в то же время бесконечно запущенная.

Чем пристальнее смотрел Леон на простирающуюся землю, тем отчётливее сознавал странную эгоистичность Духа Божьего, предпочитавшего нестеснённо носиться над просторными русскими равнинами, но не дававшего людям на них соизволения, как, скажем, в тесной Голландии. Как будто по Христовой заповеди люди в России были насильственно уподоблены птицам небесным, не заботящимся, как известно, о пропитании.

Но не выходило жить по-птичьи.

Нищие духом не становились блаженными. Жили, как… «не узревшие Бога скоты» на райкомовско-Божьей земле, истребляя ради пропитания этих самых небесных птиц, имевших несчастье гнездиться на окрестных озёрах и болотах. Охота была строжайше запрещена по причине выведения птицами птенцов, но то там, то здесь глухо попукивали стрелы. Хорошо хоть не по проезжающим машинам, подумал Леон.

Ещё он вспомнил о вековечной печали Иисуса Христа.

Ни на одной иконе, картине, эмали, гобелене или витраже Иисус Христос не был изображён улыбающимся, хотя вокруг надо думать, происходило немало смешного.

В больнице, после того как у него извлекли из головы свинец, Леон наведался в подвальную, соседствующую с покойницкой, неотапливаемую библиотеку, и единственное, что сумел, стуча зубами, выбрать — том Диккенса с отодранной обложкой, отсутствующими первыми и последними страницами.

Больничное чтение второстепенного произведения Диккенса было чисто механическим и не оставило бы по себе никакого следа, если бы не высказанная одним из героев, кажется, старьёвщиком, мысль, что жизнь даётся Господом человеку с непременным условием храбро защищать её до последней возможности.

Леон тогда понял, что никакое чтение не бывает случайным.

Собственно, он и так раскаивался в содеянном. Но в утешение себе думал о всепечали Христа. Христос ведь тоже не защищал свою земную жизнь.

Тогда, впрочем, мысли эти были мимолётны и случайны, как большинство больничных мыслей между приёмом лекарств и уколами, обходами и процедурами, разговорами об операциях и каких-то катетерах.

Нынче же, когда по обе стороны шоссе простиралась земля, над которой носился Дух Божий, Леон подумал, что Господь разделил народы. Нелюбимые, то есть вопреки его примеру храбро отстаивающие земную жизнь до последней возможности, отважно вступившие во владение землёй и собственностью, живут хоть и не без проблем, но вполне достойно. Возлюбленный же Господом русский народ, подобно Господу своему, не владеющий ни землёй, ни собственностью, не защищающий ни свою жизнь, ни жизнь детей, подобно Господу своему, терпеливо и безропотно сносящий крестные муки, не очищается в страдании, но вырождается, не добреет, но звереет, не воспаряет к истине, а как в поганом болоте вязнет в предрассудках, нескончаемой нитью тянется сквозь мраморные воротца ленинского Мавзолея.

Леону показалось, он понял в чём тут дело.

Содрогнувшись от суеты богатых, преумножающих своё богатство, навьюченными верблюжьими караванами лезущими сквозь игольное ушко в царство небесное, первейший в мире люмпен и пролетарий (плотник) — Господь — обратил взгляд на народ, дружно отрёкшийся от богатства, птичий, не сеющий и не пашущий народ, за горсть зерна насущного расплачивающийся содержимым недр земли, то есть живущий не трудом своим, а на счёт Божий, а потому бесконечно милый сердцу Господа народ.

Воистину народ этот был достоин счастья.

Счастье предполагало достижение некоего совершенства с непременной фаустовской остановкой прекрасного мгновения, так как прекрасное мгновение счастья самодостаточно и следовать за ним попросту нечему.

И Бог окунул русский народ в купель перманентного счастья, как в перманентную революцию, остановив в нём умственную жизнь, избавив от забот, связанных с землёй собственностью, лишив не только диккенсовской воли защищать себя, но элементарного желания помыслить о собственном будущем. Уподобил сто пятьдесят миллионов русских клюющим что попало птицам небесным.

И Леон не отрывал от глаз танковый прицел, стремясь рассмотреть носящийся над землёй Дух Божий. Ему казалось, он в курсе магистральных Господних размышлений. Они были невеселы. Как вышло, что вместо счастья растянувшаяся во времени и пространстве смерть? Почему вместо зрящих Бога птиц небесных не узревшие Бога скоты? Вместо облачного ангельского полёта тупое стояние в угрюмой очереди за импортной битой птицей? И два неизбежных и, по всей видимости, весьма неприятных Господу вопросика: кто виноват и что делать?

И Леон молил Господа взять вину на себя, не винить несчастный русский народ и, самое главное, ничего не предпринимать во исправление, предоставить русских самим себе, отпустить на волю, как птиц небесных, забыть о них, как забыл Бог о богатых народах.

И Леон хоть сейчас был готов в танк, чтобы, словив в прицел Дух Божий, гнать и гнать его, как Змея Горыныча, до ближайшей русской границы, до Бреста, до Буга, до Польши. А прогнав… обменять прицел на литр самогона?

В Куньинском районе удалось заправиться на пыльной промазученной бензоколонке. Девяносто третьего бензина, естественно, не оказалось. Окаменев от ярости, отец залил семьдесят шестого. Он ожидал, что, избалованная девяносто третьим, машина не тронется с места, она же, напротив, не только резво рванула, но и перестала глохнуть, загадав тем самым ещё одну загадку, из тех, отгадывать которые означало сойти с ума.

Так разогнались, что чуть не проскочили поворот на Мартемьяново, откуда, как явствовало из дяди Петиного письма, до Зайцев оставалось сорок километров.

Сразу за Мартемьяновом асфальтовая дорога постепенно превратилась в грунтовую, по которой ещё можно было ехать, ничего не видя, и задыхаться в пыли, а затем в ямно-рыто-земляную, ехать (ползти) по которой представлялось возможным исключительно благодаря Божьей благодати, сказочно укрепившей мотор и подвески, а также Божьему же убережению от дождя. В дождь по такой дороге можно было только плыть.

Леон ожидал, что сухое трясучее плавание продлится до самых Зайцев, но после неприметного Тепенева неожиданно вновь запылили по грунтовой.

Если пейзажи вдоль шоссе Москва — Рига внушали обманчивые надежды: ну да, конечно, нищета, убожество, ну, так ведь и приличные домики встречаются, неразрушенные фермы, коровы на лугах, силосные башни, церквушка вон, никак, в лесах, может, не всё безнадёжно? — то куньинская глубинка, как электрошоком, излечивала от недостойной умственной блажи. Дома стояли частично сожжённые, частично заколоченные, нежилые, а какие жилые — обугленные, деформированные, с рухнувшими заборами, вместо которых развёрнутым строем несли дозор крапивно-сорнячные рати. Все без исключения сельхозпостройки были как будто разбомблены с воздуха. Возле когда-то, надо думать, красивых прудов были возведены глиняные (противотанковые?) редуты. Ни единая водоплавающая не оскверняла своим присутствием пруды, да как выяснилось при более пристальном рассмотрении, и не могла осквернить — в пруды почему-то сливали мазут.