Черныш зато мог свободно пользоваться луком: бесшумное оружие не вызвало бы переполоха в лесу. Бушмена взяли с собою, чтобы он тащил топор и прочие принадлежности, а при случае помог и на охоте. Он не преминул, конечно, прихватить лук и колчан и все время высматривал, не найдется ли во что пустить свою маленькую отравленную стрелу.
Наконец он нашел мишень, достойную его искусства. В одном месте, где русло давало большую излучину, охотники предпочли пройти напрямик по равнине, и вот перед ними открылась довольно широкая лужайка, а посреди нее представилась взорам большая птица, стоявшая на прямых и высоких ногах.
— Страус! — воскликнул Гендрик.
— Нет! — отозвался Черныш. — Это пау.
— Да, — сказал ван Блоом, согласившись с бушменом, — это пау.
По-голландски «пау» означает «павлин». В Африке же, как известно, никаких павлинов не водится. Павлина в диком виде можно встретить только в Южной Азии и на островах Индийского архипелага. Значит, птица, которую они увидели, никак не могла быть павлином.
Это и не был павлин. Но все же птица напоминала павлина с его длинным, тяжелым хвостом, со своеобразным глазовидным рисунком на крыльях и переливчатым, «мраморным» оперением на спине. Правда, яркостью расцветки она уступала горделивому птичьему царьку, хотя и была столь же статна и много крупнее и выше его. Как раз из-за высокого роста и прямых, длинных ног Гендрик с первого взгляда принял ее за страуса. Птица не была ни страусом, ни павлином, а принадлежала к совсем иному роду, равно далекому от обоих, — к роду дроф. Перед нашими охотниками была крупная южноафриканская дрофа, которую голландцы-колонисты называют «пау» за глазовидные пятна на перьях и другие черты сходства с индийским павлином.
И Черныш и ван Блоом знали, что пау — лакомая дичь и могла бы скрасить их стол. Но в то же время они знали, что это самая пугливая птица — настолько пугливая, что ее трудно застрелить даже из дальнобойного ружья. Как же подобраться к ней на расстояние выстрела из лука? Вот о чем надо было подумать.
Птица стояла в двухстах ярдах от охотников, и, если бы она их заметила, это расстояние скоро увеличилось бы вдвое, так как пау отбежал бы еще на двести ярдов. Я говорю «отбежал», потому что птицы из семейства дроф редко пользуются крыльями; от врага их чаще спасают длинные ноги. Поэтому за ними нередко охотятся с собаками и берут их после жестокого гона. Слабые в полете, они отличные бегуны — в беге они почти не уступают страусу.
Однако пау пока что не заметил охотников. Они его увидели, еще не выбравшись из зарослей, а когда увидели, сразу же замерли на месте.
Как же, думал Черныш, приблизиться к птице? Пау стоял в двухстах ярдах от любого прикрытия, и поляна вокруг него была чиста, как свежевыкошенный луг. Правда, она была невелика. Черныш даже удивился, увидев пау на такой маленькой поляне: эта птица водится только в открытых просторах степей, где она может видеть врага с большого расстояния. Да, поле зрения было очень невелико, но, понаблюдав за дрофой несколько минут, охотники убедились, что птица решила держаться как можно ближе к центру лужайки и не проявляла наклонности приблизиться в поисках пищи к той или другой стороне чащи.
Всякий, кроме бушмена, расстался бы с надеждой подкрасться на выстрел к этой птице, но Черныш не унывал.
Попросив остальных соблюдать тишину, он подполз к самому краю зарослей и лег за густым широколиственным кустом. Затем он начал издавать гортанные звуки, в точности подражая токованию дрофы-самца, вызывающего соперника на бой.
Подобно тетереву, пау многоженец и в положенное время года становится страшным ревнивцем и забиякой. Черныш знал, что для пау как раз наступила «боевая пора», и он надеялся, подражая военному кличу дроф, приманить птицу (он в ней распознал петуха) на расстояние, доступное его стреле.
Едва заслышав клич, пау поднялся во весь свой рост, расправил веер огромного хвоста, опустил крылья, так что края их волочились по траве, и ответил на вызов. Но тут смутило Черныша новое обстоятельство: ему почудилось, что на его токование отозвались две птицы сразу.
Действительно, он не ослышался: только он собрался подать голос вторично, как пау снова издал боевой клич, и в ответ раздался подобный же вызов с другой стороны.
Черныш поглядел туда, откуда донеслось ответное токование, и увидел вторую дрофу. Она, казалось, свалилась с поднебесья или, что вернее, выбежала из укрывавших ее кустов. Во всяком случае, охотники не успели оглянуться, как она уже покрыла почти половину расстояния до центра поляны.
Обе птицы теперь отлично видели друг друга, и по их движениям можно было заключить, что сейчас, несомненно, начнется бой.
Уверенный в этом, Черныш не стал больше подражать их кличу; он тихонько притаился за своим кустом. Довольно долго птицы кружили на месте, выступая чопорным шагом, принимали угрожающие позы, обменивались оскорблениями, пока не раздразнили друг друга достаточно, чтобы завязалась драка. Они сражались по всем правилам своей птичьей чести, пуская в ход три вида оружия — крылья, клюв и ноги. То ударят крылом, то стукнут носом, а время от времени, когда представлялась возможность, угощали друг друга пинком, который, принимая во внимание длину и мускулистость ноги, должен был отличаться значительной силой.
Черныш знал, что, когда они сильнее увлекутся дракой, он сможет подойти к ним незамеченный, и терпеливо ждал своей поры.
С первых же секунд стало ясно, что ему не придется даже оставить свое прикрытие: птицы в драке приближались к нему. Он наложил стрелу на тетиву и выжидал.
Не прошло и пяти минут, как птицы дрались уже ярдах в тридцати от того места, где залег бушмен. Один из бойцов мог бы услышать звон тетивы, если бы был еще способен замечать что-нибудь вокруг себя. Другой все равно не услышал бы: прежде чем звук мог достичь его слуха, отравленная стрела пробила ему уши. Наконечник вышел, а стержень остался в голове, пронзив ее насквозь.
Сраженный пау, конечно, рухнул мертвым на траву, а его противник в изумлении смотрел на тело.
Кичливый боец сперва вообразил, что это сделал он сам, и стал с триумфом прохаживаться вокруг павшего врага.
Но вот его взгляд упал на стрелу, торчавшую в голове убитого. Он взирал на нее в недоумении. Этого он не делал! Что за чертовщина… Если бы ему предоставили еще хоть полсекунды на раздумье, он, верно, пустился бы наутек; но не успел он даже толком испугаться, как снова послышался звон тетивы, просвистела в воздухе вторая стрела, и вторая дрофа простерлась рядом с первой на траве.
Черныш бросился теперь вперед и завладел добычей; подстреленные птицы оказались молодыми петухами, так и просившимися на вертел.
