дали трещину. Как в горьковской предреволюционной России: «Потеряла кибитка колесо». Может быть, и теперь – к старому возврата нет и не будет? И не надо? Россия еще не сказала своего решающего слова (в этом смысле ее вековая отсталость – ей же на руку) она еще только начинает его выговаривать.
«Я озираюсь тут, как затравленный зверь, попавший из холодного темного леса в теплую будку лесничего», – подумал, посмотрел на полку: «Русский чудо-вождь Суворов», «Севастопольская страда», «Первая любовь, или Дикая собака Динго», «Что вам приснилось?» (сонник). Такой сонник и присниться многим уж не может. «Княжна Нина». Мало одной княжны Нины – «Княжна Джаваха», того же автора, Л. Чарской… «Чарская… Черская, Тоня… – Где ты?»
Оглушительно хлопнула дверь, вбежала Тамара.
– О чем задумался, детина? Не побежать ли мне к сестре, не сказать ли, что ты у нас? Или, как говорят, пусть это будет для нее суприз.
– Да, пусть будет сюрприз.
– Вот и хорошо. Все равно ты останешься у нас навсегда.
– Куда хватила: навсегда… Тут хоть бы дал Бог блокаду пережить.
– А я вот щи разогрею вчерашние, – звенела Тамара над плитой. – Раньше я боялась одна дома сидеть, ходила в одну столовую обедать, но два часа ждать – две минуты есть, это мне не понравилось.
– А щи то из чего?
– Знамо дело, из капусты. Я недавно килограммов восемь достала.
– Где? Каким образом?
– Где? За Володарским мостом, и очень простым образом: за хлеб. И валенки там же, не подумайте плохого, не с милиционера сняла, а сам он снял за полкилограмма хлеба, – и она куда-то убежала, хлопнув дверью.
Дмитрий призадумался над тем, что не раз удерживало его от желания пойти к сестрам. «Подумают, специально пришел, чтоб поесть. Видно, они не голодают… Нина выгадывает на работе кусок хлеба – как раз тот, который я буду у них отнимать, если останусь… Но черт возьми, какими вкусными должны быть эти щи…»
За дверью заворковала Тамара:
– Да, милая моя, сижу целый день одна, как дуреха. Тощища – ужасть какая.
Другая, не Тамарина, рука открыла дверь: мягко, и легко, и уверенно. Тамара, дурачась, пищала:
– Митя, родненький! Сколько лет, сколько зим? А мы тут все глаза проплакали…
Нина ничего не сказала. Зато она улыбалась какими то радужными дольками глаз: для себя радостно, для него – добродушнолукаво: чем бы ни оправдывался «пропащий», все равно не поверит, но не будет сердиться.
– Здравствуй, золотистая, – он пожал ей руку. И сам удивился несвойственной ему ласковости и самому этому слову «золотистая» – словно оно было вытолчено сердцем, мягкими, неуверенными толчками: не слишком ли, мол нежно? «Сердце, сердце, что же ты бьешься так ровно, ведь если быть фаталистом и верить во всякие неизбежности, так вот она, девушка, которую я должен любить. Любить – это врываться в чужую жизнь, легко или мучительно осваивать ее, а то и совсем присваивать. Ворвемся, сердце? Кто сказал, что любить можно только раз? Любить можно столько, сколько позволяет судьба, или ее своенравный адъютант господин случай…»
– Ну хорошо, пусть Нина будет золотистая, а какая же я? – спросила Тамара.
– Ты – голосистая. Завыла воздушная тревога.
– Эта еще голосистей – на мой взгляд.
Сестры устремились в «безработную» комнату, притащили оттуда узлы и сели на них, и когда успели – одетые, укутанные в платки.
– Чего же вы сидите, девочки?
– А ждем, – ответила Нина. И Тамара пояснила:
– До первой бомбы, значится, или снаряда. Как трахнет близко, вздрогнет наша хибара, и мы с ней. И пикируем в свою нору – видал траншеи во дворе? – со скоростью, еще не установленной. Во всяком случае, дверь никогда не успеваем закрыть. Приходим обратно – холодища страшная. И снова ждем, не прилетит ли еще. Если нет – идем по соседские дрова. Это не опасно: соседи всегда крепко спят во время тревоги. И мы начинаем пить чай. Кончаем иногда через несколько часов, если снова налетит. Потом – или поругаемся для порядка, или карты на него бросим: придет или нет.
– На кого же это?
– А когда на тебя, когда на немца.
– Ты опять на «ты»? – строго спросила Нина.
– Мы – на «мы», пора бы знать это раз и навсегда.
– Смотри, чтобы не было навсегда.
…Затрещали зенитки, умолкли сестры. Сперва едва слышный, постепенно нарастает и приближается гнетущий, надсадный рокот. Тяжело ползет по небу смерть в машинах. Угрожающие ворчат моторы, иногда сбиваются с такта, словно поперхнувшись воздухом чужого неба, и снова рывками гудят еще ближе, еще неотвратимее. Кажется, может быть, и на самом деле так, что они уже над головой. Сестры истово крестятся и неистово шепчут:
– Пронеси, Господи.
Самолеты идут волнами. Несколько волн проходит по небу и по сердцу. Несколькими волнами приливает горячая кровь к сердцу, чтобы отхлынуть похолодевшей.
А вот иной, свистящий, звук – один, другой, третий – со всех сторон. Это артиллерийские плети взвились над городом… Это погонщики войны гонят на город новые стада снарядов. И поднимаются бессильные перед ними голубые дамокловы – на свою же голову – мечи прожекторов.
– Слава те, Господи; пока свистящие.
– Не дай Бог, коли шипящие, – шепчут сестры.
«А еще хуже хрюкающие и визжащие», – думает Дмитрий. Неблизкие разрывы слегка сотрясают домишко. А над плитой реет аромат щей. Кажется, он реет и над всей этой сложной воздушно-артиллерийской тревогой, густо пересеченной смертью. Он выше всего и сильнее всего.
В черных платках шалашиком прижавшиеся друг к другу сестры так похожи на монахинь… Дмитрий не выдержал, рассмеялся.
В редкие промежутки затишья не умещается сигнал отбоя, артиллерия методично, по снаряду в 5—10 минут, садит куда-то. Остервенело лают зенитки – сторожевые псы военных объектов – на потомков псов-рыцарей, летающих в небе.
Сестры шепчут совсем по-старушечьи молитвы, выученные с детства в исконно русской деревне, полузабытые. Переругиваются, поправляют друг друга:
– Как и мы отпускаем должников наших.
– Дура неумная. Надо: должникам нашим.
Наконец, на небеси как-то сразу стихает. Последний, быть может, заплутавший вражеский самолет уходит из черты города. Опускается тишина, обволакивая, как паутиной, квартал за кварталом. И вот ее разрывает в клочья и снова наполняет суетой радостный, чистый звук отбоя, вырывающийся из воронок радиорепродукторов.
– Снова живем! – говорит Дмитрий. – Вашему району сегодня повезло: ни одной бомбы, ни снаряда.
– Почему «вашему»? – Нина посмотрела на него с укоризной. – Митя, оставайся с нами… Мы так хорошо чувствуем себя, когда ты у нас. Не знаю, как Тамара, но я сегодня почти не боялась.
– Только сидела как истукан, – заметила Тамара. – Но это
