– Ваше величество… Ваше самое прекрасное и любимое величество!
– Друг мой, – отозвалась Елизавета, протягивая ему руку, – мой очень добрый друг, вы не пожалеете о дне, когда прискакали к королеве с такими новостями, – но отодвинулась, когда он сделал к ней шаг. Гость сказал:
– Я слышу, что прибыли другие. Новость уже разнеслась.
Да, скоро их одиночество нарушат. Она позволила себе ласково ему улыбнуться.
– Лорд Роберт Дадли, – торжественно проговорила Елизавета, – с этой минуты вы главный королевский конюший.
– Мои смиренные благодарности, ваше величество.
Она заметила, как зарумянились его щеки. Эта должность сама по себе будет приносить ему пятнадцать сотен фунтов в год. И еще Елизавета подумала: «Никогда еще у королевы не было такого красивого главного конюшего».
– Вам очень подходит эта должность, – добавила она, – и это означает, что вы будете постоянно состоять при мне.
Он страстно откликнулся:
– Ваш главный конюший сделает все, что потребует от него ваше величество.
Интимный момент закончился. Появились другие люди, чтобы объявить Елизавету королевой.
Глава 5
Началось триумфальное путешествие в Лондон, и, пока Елизавета ехала по стране, она улыбалась ликующим людям, которые выстраивались на ее пути.
– Боже, благослови королеву! – кричали они. – Да правит нами долго Елизавета!
Она была молода и красива, всегда проявляла симпатию к народу, и простые люди любили ее. Теперь, думали они, наступит конец ужасным кострам, которые горели не только на Смитфилд-сквер, но и во многих других частях страны. Теперь наступит конец преследованиям. Кровавая Мария мертва, Англия снова станет веселой страной.
В Хайгейте Елизавету приняли епископы. Она была милостива с ними, хотя сделала исключение для Боннера, который стал главным прокурором после смерти Гардинера. А что, если бы здесь оказался ее старый враг, подумала Елизавета. Было бы приятно посмотреть, как мастер Гардинер задрожал бы перед ней. Люди заметили ее холодное отношение к Боннеру и стали ликовать больше прежнего.
Она ехала верхом к месту традиционного въезда в Тауэр, и народ охватила великая радость, когда королева проехала через ворота Сити.
Теперь она сидела в роскошной повозке, ехавшей вдоль Барбикан к Крипплгейт, чтобы ее могли принять лорд-мэр и почтенные члены Сити. Принимая их заверения в преданности, Елизавета спешилась. И как же великолепно она выглядела в своем пурпурном бархате! Больше не было нужды в скромной одежде – теперь у нее не осталось соперниц. Она сама стала королевой.
Рядом с ней постоянно скакал ее главный конюший – неотразимый красавец Роберт Дадли. Некоторые женщины смотрели на него вместо того, чтобы восхищаться королевой.
– Он может сравниться только с его величеством Генрихом VIII в дни его цветущей молодости, – шептали они.
Пусть Роберт завоюет их одобрение, размышляла королева. Пусть все увидят его таким, каким видит его она. Елизавета не была уверена в том, какую роль для него приберегала, но хотела, чтобы народ сохранил о нем это впечатление, – великолепного, возвышающегося надо всеми красавца.
Воздух был наполнен музыкой; яркие вышитые знамена свисали с окон. Доехав до церкви Бланш Чейплтон на углу Март-Лейн, королева услышала, как загремели пушки Тауэра. Она проехала вдоль Тауэр-стрит и остановилась, чтобы послушать, как дети из школы Святого Павла поют хвалебные гимны в ее честь, вспоминая – теперь казалось, что это было давным-давно, – как они пели их в честь ее сестры.
Елизавета молилась: «О Господи, помоги мне в этом деле. Помоги мне сыграть мою роль благородно и почетно».
Ее переполняли эмоции. Ее величайшее желание наконец-то ей даровано; она должна приготовиться исполнить свой долг и быть достойной своей роли. Сейчас Елизавета даже радовалась прошлым своим бедам, через которые прошла с честью, потому что они научили ее большему, чем могла бы научить легкая жизнь.
Все эти люди, приветствовавшие ее, теперь должны стать ее главной заботой. Она не будет так глупа, как ее сестра Мария. Мария тоже въезжала в Лондон под приветственные возгласы своих подданных; но те же самые люди теперь называли ее Кровавой Марией, ненавидели ее за то, что она вышла замуж за испанца и привела в страну иностранцев; осуждали ее за потерю Кале и радовались, что она умерла.
С Елизаветой такого никогда не случится! Простые люди будут ее любить на протяжении всей ее жизни. Они – ее сила. Она скорее пожертвует чем угодно, только не их преданностью, и никогда не забудет, что именно эти люди – столпы, поддерживающие ее трон.
В этот священный момент королева не думала о том, как она выглядит в своем пурпурном бархате; даже забыла о своем главном конюшем. Она была только королевой, твердо намеренной править мудро, сделать свою страну великой.
В Тауэре собрались все чиновники, чтобы принести ей клятвы в верности. Елизавета спешилась. Вокруг нее собралась вся знать Англии, но вместо гордости, которую она ожидала ощутить в эту минуту, вдруг почувствовала глубокое смирение.
Слова, которые королева произнесла, были спонтанными.
– Некоторые, – сказала она, – перестали быть принцами этой земли и стали узниками этого места. Я поднялась и превратилась из узницы этого места в принцессу этой земли. Эта перемена была делом справедливости Божьей; этому возвышению я обязана Его милосердию. Я благодарю Господа и прошу Его о милосердии для других. – Потом Елизавета повернулась к лейтенанту Тауэра и попросила: – Проведите меня в те апартаменты, которые я занимала, когда была здесь узницей.
Это сделали. Под воздействием огромного чувства, войдя в камеру, королева упала на колени, снова поблагодарила Господа за свое избавление и пояснила окружающим: – Я никогда не забуду о Его великой милости, потому что, как Даниил, вышла невредимой из логова льва.
В тот памятный день от легкомысленной девушки не осталось и следа, в лондонский Тауэр Елизавета вошла королевой.
Марию похоронили с большой торжественностью, и, соответственно, новая королева присутствовала на похоронах. Доктор Уайт, епископ Винчестерский, произнес поминальную проповедь и показал себя храбрым человеком.
Оплакивая многие достоинства покойной, называя ее мудрой и великой, он вспомнил, как она отстаивала превосходство церкви. Мария заявила, что святой Павел запрещал женщинам разговаривать в церкви, а следовательно, недостойно церкви иметь над собой тупую главу.
«Как он осмеливается так говорить? – размышляла Елизавета, спокойно сидя рядом с ним. – Как смеет этот старик с седой бородой?! Несомненно, видит во мне всего лишь молодую женщину. Но ничего, ему придется кое-что узнать о силе моего духа!»
