— Великолепно! — в экстазе повторял Генри, обходил всех по кругу и пожимал руки каждому. — Это была великий успех команды. Вы все герои!
— Ну, так дай нам тогда чертовы Пурпурные Сердца [53], — сказал Ужасный Джон, проведя большую часть дня то под одним, то под другим таклом из «Браунс».
Появился генерал Хаммонд, сама учтивость. В лучших традициях регулярной армии «после-драки-кулаками-не-машут» он поздравил всех и попросил Генри выйти на минутку.
— Товарищи, — сказал Генри после ухода генерала, — он жаждет реванша. Чего скажете?
— Это просто ужасающе милое предложение с его стороны, — сказал Копьеносец.
— Мы наверное сможем сделать их еще разок, а? — сказал все еще сияющий Генри.
— Никогда больше, — сказал Ястреб. — Они нас теперь раскусили.
— Джентльмены, — сказал Дюк, плюхнувшись рядом с Ястребом. — Я хочу сделать заявление. Вы только что видели мою последнюю в жизни игру.
— Мой номер тоже можете снять с активного списка, — заявил и Ловец Джон.
— И мой, — добавил Ястреб.
— Да ладно, ребята, — сказал Генри. — Я же вам так и говорил.
— Что? — сказал Ястреб.
— Да, что этот Хаммонд, — сказал Генри. — Он же ни черта не смыслит в футболе.
14
Следующие несколько дней все свое свободное время Генри посвятил раздаче доходов от выигрыша всем, кто поставил на Красных Рейдеров. Деньги ставились следующим образом: половину поставили до игры из расчета 2 к 1, оставшиеся — во время перерыва из расчета 4 к 1. Итого — 3 к 1. Когда Генри дошел до Болота на второй день и протянул каждому его обитателю их 500 долларов и сверху еще 1500, получатели стали таким богатыми, какими давненько себя не ощущали.
— А потратить негде, — заметил Дюк.
— Отправь домой, — посоветовал полковник.
— Не, — сказал Ястреб. — У меня есть идея получше.
— Какая? — сказал Генри.
— Оставь все деньги себе, а нас отправь домой.
— Ха, не выйдет, — ответил Генри.
— Но почему же, тренер? — завозмущался Дюк. — Если учесть то время, что мы с Ястребом проторчали в Корее до того как нас послали сюда, получается, что мы тут уже дольше всех. Ну, кроме тебя.
— Точно, — сказал Ястреб. — И это несправедливо.
— Простите, — сказал Ловец Джон, поднимаясь, — я уже слышал эту песню и с меня хватит.
— Подожди, я с тобой, — сказал Копьеносец. — Боюсь, тоже не вынесу мученического взгляда.
— Нытики! — крикнул им вслед Дюк. — И только потому, что мы эт-та, смоемся отсюда раньше вас!
— Серьезно, Генри, — сказал Ястреб, — мы с Дюком в мартовском списке на увольнение. Осталось всего-то чуть больше трех месяцев. Пока мы сидим на этом краю света, на наших глазах сменилась целая вереница наших сверстников. Приезжают и уезжают. Новички или по второму разу, шарлатаны, недоучки или свихнувшиеся безумцы, неважно кем бы они ни были, но их всех перевели заканчивать службу в Штатах месяца за три-четыре до увольнения.
— Всё правильно, — сказал Генри.
— Но почему? — изумился Дюк.
— А знаю почему, — сказал Ястреб. — Потому что армия всегда сводит счеты!
— В каком смысле? — спросил Генри.
— В смысле, — пояснил Ястреб, — что Дюк и я — это двое из трех самых больших здешних придурков. Или из четырех, если считать Хитреца Роджера.
— Его я считать не буду, — сказал Генри. — Я даже думать о нем боюсь, а если этот сукин сын снова объявится здесь, — я пристрелю его на месте!
— Да все равно, — сказал Ястреб, — сам подумай. Мы так отличились в раздолбайстве, что теперь армия, блюститель демократии и символ справедливости, собирается с нами расквитаться.
— Нет, — возразил Генри. — Ты не прав. Вы не поверите, но это — не наказание.
— Тогда что же это? — спросил Дюк. — Очень смахивает на наказание.
— Как бы иронично это не звучало, — сказал Генри, — но это оттого, что вы двое, как и Ловец Джон, приехали сюда с подготовкой и опытом куда выше среднего. Вы отлично делали свое дело в тяжелые времена, и теперь мы не можем позволить себе разбрасываться такими кадрами. Если вас сейчас отправить домой, вы никому не принесете пользы, кроме своих жен, конечно. Так что мы вас тут продержим до истечения срока службы.
— Да разве ж это, черт возьми, справедливо? — сказал Дюк.
— Короче говоря, — подытожил Ястреб, — мы накосячили не там, где надо. Если б мы делали тоже самое в рабочее время и с усердием даже ниже практиканта в колледже, мы бы уже вернулись в какой-нибудь штатовский госпиталь, жили бы с женами и вели бы себя как офицеры и джентльмены? Так что ли?
— Ага, — согласился Генри, широко улыбаясь.
— Не выношу армейские госпитали в Штатах, — сказал Дюк. — Слишком много придурков.
Следующим утром парочка появилась перед палаткой полковника Блэйка. Когда полковник вышел в ответ на их зов, они заявили, что Копьеносец устроил их за 25000 долларов в «Филадельфийские Орлы», и что они немедленно отбывают в Город Братской Любви. С этим они укатили на джипе, и от них не было ни слуху ни духу в течение трех дней. Но полковник Блэйк был уверен, что оставшиеся два обитателя Болота были в курсе, где околачиваются их друзья, и смогут вернуть их в течение пары часов, если вдруг появится намек на тяжелую работу.
Через четыре дня после возвращения парочка, чью предыдущую эскападу Генри проигнорировал, снова возникла возле палатки полковника. И снова он вышел им навстречу.
— И куда вас черти понесут на этот раз? — поинтересовался он.
— В Париж, — ответил Ястреб.
— Ага, — добавил Дюк.
— Очень интересно, — сказал Генри. — Зачем?
— Надо подлечить Дюка, — объяснил Ястреб. — Это экстренный случай. Третий день подряд он так мил и любезен со мной, Ловцом и Копьеносцем, что у нас возникло подозрение, что он меняет окрас.
— Ну, — сказал полковник Блэйк, — конечно это крайне тяжелый случай, и мы не можем допустить здесь такие вещи. А почему бы вам просто не отвезти его в Сеул? Это куда ближе.
— Но полковник, — ответил Ястреб, — ты должно быть шутишь. Всего два дня назад ты сам читал рядовым лекцию о том, что в Сеул ездить нельзя, потому что там свирепствует гонорея. А что относится к рядовым, то естественно относится и к офицерам, и мы не хотели бы подавать дурной пример. Мы слыхали, что в Париже не так много заразы, вот потому мы туда и отправляемся.
С этими словами они прыгнули в джип и исчезли. Как выяснилось — еще на три дня. На этот раз полковник понял, что для пользы его подразделения, ему придется сократить внеплановые экскурсии парочки своих временщиков. В тоже время он понял, что эти двое ждут не дождутся окончания срока службы и с каждым днем у них зудит все больше. Ему следовало найти чем их получше занять, и таким образом заставить почувствовать себя счастливыми, как в родном доме. Он мог бы молиться, что бы бои усилились, но для этого он был слишком человечен. Так что он молил о любом другом решении этой задачи. И следующим утром решение явилось в двух обличиях. Они назывались капитан Эмерсон Пинкхэм и капитан Леверетт Рассел.
Капитаны Пинкхэм и Рассел были заменой двух хирургам, которых Генри вынянчил до такого уровня, чтобы поручить им серьезную операцию, и которых несправедливо, но и не особо неожиданно у него сразу забрали. Генри поприветствовал новичков, разместил и пригласил познакомиться с личным составом попозже, вечерком за коктейлем в так называемом Офицерском Клубе.
Это было приятное, но в некотором смысле и волнующее общественное событие и противостояние. Ловец Джон, Копьеносец, Ужас Джон и все, кто не был на дежурстве, решили, что капитаны Пинкхэм и Рассел очень представительны. Они были интеллигентны, вежливы, вероятно, обладали нормальным чувством юмора, их разговоры на темы хирургии производили впечатление. Последнее обстоятельство не могло ни удивить, ни огорчить ветеранов. Мир хирургии меняется быстро, и почти все хирурги-стажеры говорили неплохо. А «старики» так долго были не в курсе новостей их профессии, что когда новенькие излагали новые подходы и новую технику, многие из слушателей размышляли, что, вернувшись домой, им придется начинать все с нуля.
— Ну, — сказал Генри, когда Ловец и Копьеносец после вечеринки направились к столовой, — они вполне ничего себе. Хорошие ребята.
— Согласен, — сказал Копьеносец, — для типчиков из «Лиги Плюща» [54] они ничего.
