в подвале, а сколько там? Он говорит (неуверенно так): ну несколько коробок. Может быть, десять. До конца лета она получала коробки и пакеты с бельем — ее почтовый ящик всегда был забит. Из него ежедневно вываливались российские трусы.
Десять лет назад покинула Петербург, а там все так же трудно дышится на окраинах, все так же грусть наваливается, когда темнеет. Заметила, что все питерцы называют центр — городом. «Я в городе почти не бываю». «Я в город вчера поехал и в пробке встал». Как будто остальное — это не город. Банлье, как говорят в Париже. Близкие предместья.
Москва почему-то радостнее. Хотя и темнеет в то же время, и холод тот же. Какой-то калейдоскоп выдыхается в небо паром, разбегается разноцветно, какая-то душевная она со своими широкими рукавами проспектов, отчего-то румяная.
С другой стороны, если объезжать город (любой город) окружными дорогами, он совершенно теряет свою идентичность. Трубы, стекляшки и кирпич, бесконечные ленты бледных слепых новостроек. Это мог быть Петербург, Москва, Нант, Тулуза и Минск, Берлин или Барселона. Разницы нет никакой. Только вот табличка вдруг из каменных джунглей, режет глаз кириллицей: р. Оккервиль. Нет тебя больше, р. Оккервиль, ты осталась тоненьким ручейком, змейкой и лужицей между домами.
Нет тебя больше, широкая набережная у моря, где я пила пиво на свидании с мальчиком, которого уже нет, на шашлыках с друзьями, на свидании с возлюбленной, на свидании с сиплым ветром. Там намыли, вырыли из глубины и насыпали сверху песка, построили пять линий домов — одинаковых, один к одному, как коробки из-под монпансье, и сверху дорогу подвесили с ребрами — от динозавра. Я видела такие ребра в зоологическом музее в детстве. На них лежала пыль — серая, как поседевшее время.
Мне рассказали, как стоят эти дома: сваи вбивают в песок, и песок их держит. Просто склеивает, цементирует, жмет тисками. Под сваями нет земли. Никакого дна. Дома эти плавают, просто висят в песке. Над песком — 25 этажей. Под ним — дно утонувшего залива.
На окраинах жар от вывесок — каждая на свой лад. Колени домов увешаны разноцветными лампочками: все мигает, течет, пляшет и разливается. Сапоги, стоматология, медицинский центр, анализы, продукты 24 часа, массаж, центр укрепления семьи и секс-шоп, колготки и чулки, парфюмерия селективная, носки, обувь из Белоруссии, танцы, шаверма, книги, платья размеры 48–72, стельки, аптека, шахматы, игры, товары для животных, тир, визы, столовая, цветы, табак, алкомаркет, маски, игрушки, банк, еще банк, еще один банк, императорский фарфор, хостел, ресторан, кафе, чай.
Корбюзье бы мечтал о таком: все в одном доме.
Люди немного меняются, но не совсем.
Кое-где вежливые, кое-где как всегда.
— Ты по хозрасчету пришла? — спрашивает меня рентгенолог в больнице. — Чего снимать тебе? Ты мне голову не морочь: снимай серьги и голову поверни. Голову поверни, говорю, а не кувыркайся, у нас не физкультура тут.
Почему-то тянет радостно улыбаться.
А что? Все равно ведь дома. Вот такие они, эти люди, что же поделать теперь.
Продавщица в ювелирном смотрит лениво и неохотно. Оторвали ее от важных и серьезных дел.
— У вас есть кольца 15-го размера?
— Вот тут же написано. — Неопределенно машет рукой.
— Только здесь? Больше нет ничего?
— Ну я же показала, — обреченно вздыхает. Ходят тут всякие, мешают в бриллиантах тихо сидеть, над золотом чахнуть. Еще и натопчут. Хорошо хоть снега сегодня нет — ложится и тает.
Почему-то от холода отвыкаешь быстро, цепенеешь прямо. Хочется шапку надеть, и шарф, и варежки поплотнее. В метро жарко, натоплено, чешется кожа вся под застежками.
В троллейбусе свободно. Мало кто ездит теперь в троллейбусах, особенно после того, как они стали стоить столько же, сколько маршрутки. Покупаешь билетик у контролера и думаешь: а надо ему вернуть его или нет? Какие теперь правила? Продают они их бесконечное множество раз? Все равно не счастливый, есть его ни к чему.
Дома спокойнее, хотя и домом его уже не назовешь. Мечешься из точки А в точку Б, как в тумане.
Любая эмиграция служит тому, чтобы полюбить все, что оставил.
Когда уезжаешь откуда-то, начинаешь видеть исчезающую точку как-то в самую глубь, рассматриваешь в подробностях.
И рабочие в оранжевых касках на Московском вокзале, которые замерли в солнечном пятне, на одно мгновение, и расходящиеся от них лучами: дедушка в коричневом пальто и кепке, бабулька с тележкой — кажутся настоящим, живым, неподдельным искусством.
Я смотрю на это фото в своем айфоне и вижу его в музее лет сто спустя. Ходят мимо жители плавающих домов, у которых все время кружится голова, смотрят и не узнают: настолько сильно изменился окружающий город.
На самом деле — и это видно издалека — ничего не меняется. Не меняется ничего.
Глава тридцать четвертая
Когда я с тобой, ты — мой единственный дом
С одной стороны, Москва заряжает, с другой — расхолаживает, после каждой поездки совершенно не войти обратно в рабочий режим. Так-то сидишь вроде бы на одном и том же месте, пьешь чай из чашки «Летний день с комарами» (чашки ИФЗ все время носят какие-то изобретательные названия) и делаешь разные там дела: написать книгу, сбегать в банк снять деньги, потом в другой — положить, отправить письмо с уведомлением, отправить жалобу с уведомлением, получить уведомление на уведомление и жалобу на жалобу. Во Франции всегда есть чем заняться, а если нечем, можно купить в супермаркете банку с мукой, сахаром, шоколадом и волшебством, высыпать все это в формочки и напечь маффинов. Можно тыкву на завтрак запечь. И вообще.
Кстати, про завтраки: в Москве постоянно жрешь, и чек все время одинаковый — что обед, что ужин, удобно, конечно, хоть и накладно, а тут и пойти некуда — нет тут панкейков величиной с пять тарелок, нет яиц пашот на трех видах хлеба, нет каш с творогом и запеканок, нет сырников и облепихового чая. Нормальный французский завтрак — это кофе и круассан, не завтрак, а извращение какое-то.
Чему меня точно научила эмиграция — так это постоянно замечать, чего им тут не хватает, а они живут и не знают. Хочется им рассказать, наконец, как все здесь устроить, как все поправить, но ведь не спрашивает никто. Взять вот завтраки. Или мобильные приложения. Или разные сервисы. Или стартапы. Или индустрию красоты. Или вот: привезли в этот раз из Петербурга новинку — пластиковый контейнер в форме колбасы для палки колбасы. Ну не дивно ли?
