Он ясно отдавал себе отчет в том, как следует поступить. Но однажды он уже не исполнил свой долг, и, меряя комнату из угла в угол большими шагами, он понял, что поступит так же снова. Он понял, что, независимо от того, прав он или не прав, он не способен передать эту записку в руки полиции… и понял, что будет на вокзале «Виктория» в шесть часов.
Он никогда бы не поверил, что способен стать соучастником целой серии преступлений, его поведение было равнозначно именно этому; он подумал, что вспыхнувшее в нем чувство не долго будет для него что-нибудь значить. Единственное извинение, которое он мог найти, чтобы себя утешить, было в том, что эта девушка старалась спасти его жизнь. Но перевешивало ли это тот несомненный факт, что она является членом опасной преступной группы? — вопрос стоял именно так. Если предположение Гастона Макса было правильным, то «Скорпион» имеет на своем счету по меньшей мере шесть убийств, и вдобавок покушение на его (Стюарта) жизнь, а человек со шрамом пытался убить Гастона Макса. Она была сообщницей этого ужасного, лишенного имени нечто, названного «Скорпионом», и на шесть часов у него была назначена с ней встреча. Он защищал ее от правосудия, скрывая это послание, и осложнял и без того сложное для властей дело!
Прохаживаясь безостановочно взад и вперед, он поглядывал на часы, стоявшие на камине, и говорил себе, что его поведение недостойно гражданина и джентльмена.
Однако без четверти шесть он вышел из дома и, увидев несколько маргариток, росших среди травы, около тропинки, сорвал одну и вставил себе в петлицу.
За несколько минут до назначенного часа он прибыл на вокзал и внимательно оглядел публику, собравшуюся неподалеку от книжного киоска. Мадемуазель Дориан нигде не было видно. Он обошел вокруг киоска, заглянул в зал ожиданий, затем поднял глаза на станционные часы и увидел, что время подошло. И как раз в этот момент почувствовал робкое прикосновение к своему плечу.
Он обернулся; она стояла рядом с ним. Она выглядела как настоящая парижанка и была одета элегантно и просто. Вуаль, спускавшаяся с ее шляпки, отбрасывала тень на ее дивной лепки лоб, но оставляла на виду прекрасные глаза и чудесные изгибы алых губ. Стюарт автоматически приподнял шляпу и подумал, что бы она сказала и как бы поступила, если бы рядом с собой она внезапно обнаружила Гастона Макса! Он усмехнулся.
— Вы сердитесь на меня! — сказала мадемуазель Дориан, и Стюарт подумал, что у нее очаровательный акцент. Или вы сердитесь на себя самого за то, что пришли на эту встречу?
— Я сердит на себя, — ответил он, — за то, что я так слаб.
— Это не слабость, — сказала она очень робко, — но не следует судить о женщине по первому впечатлению и осуждать, не выслушав. Если это слабость, то я рада, что вы ее испытываете, так как именно по этому можно судить о том, что человек из себя представляет.
Ее голос и глаза пленили Стюарта, и он покорился своему безудержному чувству.
— Здесь нам неудобно разговаривать, — сказал он. — Не пойти ли нам в гостиницу и не выпить ли чаю, мадемуазель Дориан?
— Да. Разумеется. Но, пожалуйста, не называйте меня так. Это не мое настоящее имя.
Стюарт едва не сказал «Зара эль-Хала», но вовремя спохватился. Если уж он и встречается с противником, то по крайней мере он не должен выдавать известную ему информацию.
— Меня зовут Мёска, — сказала она. — Не могли бы вы так меня называть?
— Конечно, если вы этого хотите, — сказал Стюарт и взглянул на идущую рядом с ним девушку. И ему очень захотелось узнать, как он поступит, когда предстанет перед судом и увидит Мёску на скамье подсудимых; сообщит ли он то, что поможет приговорить ее, возможно, к смертной казни или по меньшей мере к каторжным работам? Он вздрогнул.
— Я сказала что-нибудь, что вам не понравилось? — спросила она и положила на его руку свою, затянутую в белую перчатку. — Прошу извинить меня, если…
— Нет-нет, — уверил он ее. — Но я подумал, я не в состоянии думать…
— Какая я безнравственная? — прошептала она.
— Какая вы красивая! — сказал он горячо. — И как мучительно знать, что вы — сообщница банды преступников!
— О! — сказала она и убрала свою руку, однако он успел почувствовать, как она дрожит. Прежде чем они вошли в кафе, она добавила: — Пожалуйста, не говорите так, до тех пор пока не дадите мне возможности объясниться.
Поддавшись внезапному импульсу, он взял ее за руку и приблизился к ней.
— Нет, — сказал он, — я ничего не буду говорить. Я буду сдержан, Мёска. Мёска, конечно, производное от слова мускус?
— Да, — сказала она улыбаясь.
Под ее внешним восточным лоском пряталась удивительная наивность восточной женщины, и Мёска отличалась тем несомненным тактом, который так характерен для восточных женщин. Когда они шли к столику, то ее очаровательную фигуру провожали восхищенными взглядами.
— Итак, — сказал Стюарт, после того как он сделал заказ официанту, — что вы хотели мне сказать? Что бы это ни было, я выслушаю вас с полным вниманием. Я обещаю, что никогда в жизни не воспользуюсь тем, что от вас услышу, если только своим молчанием не нанесу никому вреда.
— Так вот. Мне надо объяснить вам, — ответила Мёска, — почему я с Фо Хи.
— Кто такой Фо Хи?
— Я не знаю!
— Что! — воскликнул Стюарт. — Боюсь, что я не смогу вам поверить.
— Если я буду говорить по-французски, вы будете в состоянии меня понимать?
— Конечно. Вам легче говорить по-французски?
— Да, — ответила Мёска. — Моя мать была француженкой, и, хотя я довольно хорошо могу говорить по-английски, мне, однако, трудно на нем думать. Вы меня понимаете?
— Разумеется. Итак, может быть, вы объясните, кто такой Фо Хи?
Мёска боязливо огляделась вокруг и склонилась к нему над столом.
— Давайте я расскажу, как все это началось, — сказала она тихо, — тогда вам будет понятнее. Это не займет много времени. Вы видите меня такой, какой я стала по причине ужасного несчастья, происшедшего со мной, когда мне было пятнадцать лет.
Мой отец был вали Алеппо, а моя мать его третьей женой. Она была француженкой; в составе театральной труппы она приехала в Каир, где он ее впервые и увидел. Она, должно быть, влюбилась в него, ибо покинула общество, приняла ислам и вступила в гарем большого дома в предместье Алеппо. Возможно также, их тянуло друг к другу потому, что он был наполовину француз — со стороны своей матери.
До пятнадцати лет я никогда не покидала гарема, но моя мать научила меня говорить по-французски и немного по-английски. Она уговорила моего отца не отдавать меня замуж слишком рано, как это принято на Востоке. Она учила меня, как следует вести себя в обществе, мы регулярно читали парижские журналы и книги. Затем в Алеппо началась страшная эпидемия чумы. Люди умирали в мечетях и на улицах, и мой отец решил отправить меня, мою мать и еще нескольких женщин из гарема в дом своего брата, в Дамаск.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
