— Чего? — шепчу я.
— Я смотрю, вы практикуете переодевание? — не унимается девушка и тычет в меня пальчиком с зеленым ноготком. — Хм, пляжные шортики? А ничего так, Воробышек, миленько. Наверно, этот вампирюга темноглазый для тебя их как от сердца оторвал, да? А еще просил меня шмотки привезти, мол, надеть тебе бедной нечего. Врун несчастный!
Я следом за Танькой опускаю глаза и смотрю на длинную светлую футболку, надетую на меня задом наперед, и выглядывающие из-под нее широкие хлопковые шорты до колен. Мужские шорты, явно принадлежащие хозяину дома.
Ого! Это что же, я так обнаглела, что попросила у Ильи одежду для себя? Не помню такого.
— Так как? — довольно скалится Танька. — Подошли Илюшке твои кружевные бикини, а, Жень? Или он предпочел винтажный свитер? Представляю, каким он в нем перед тобой красавчиком валялся! А БДСМ было? Признавайся, Женька! А то он с виду, ммм, такой брутальный чел, прямо до дрожи. Одни глазюки карие чего стоят! Точно не мой Серебрянский.
— Крюкова, ну какие бикини? С ума сошла? Какой жесткий секс? Вот подожди, я сейчас сбегаю в туалет, — обещаю, поспешно отступая к ванной комнате, — а потом вернусь и задушу тебя, поняла? Если ты не понимаешь, что такое дружеская рука помощи и обычное человеческое сочувствие, то…
— Ой-ой! Только не надо нам сирым-убогим о вашем высоконравственном! — кривится девушка, встает и с огрызком в руке топает на кухню. — Не надо о бедных дельфинах в море мокром! — крутит пальчиками в воздухе. — Я не вчера родилась, не заливай, Воробышек! Могла бы и сказать подруге, что у вас с Люковым шуры-муры не детские, а то учится она!
Я умываюсь, чищу зубы и расчесываюсь расческой хозяина. Выхожу из ванной и вижу в проеме кухонной двери Крюкову, цедящую из чайника в чашку крутой кипяток.
— Вот если бы кое-кто не устраивал в нашей общей комнате внеплановые свидания, — говорю сердито, прислонившись плечом и виском к стене (у меня вновь кружится голова), — то я была бы сейчас не здесь, а в общежитии. И, возможно, не лишилась бы работы.
Девушка ссыпает в чашку содержимое какого-то лекарственного пакетика, размешивает, затем идет ко мне, решительно сажает на диван и вручает в руки горячий напиток.
— Сядь, Женька, на тебе лица нет, и пей! — говорит с укором. — До дна! Доработалась, хватит! Как ты еще ноги не протянула с таким-то графиком? И потом, я не пойму, тебе что здесь, плохо? — возмущенно фыркает и округляет глаза. — Нашла с чем сравнивать! Ты еще скажи, что у Люкова хуже, чем в нашей холодной общаге! Да я такую шикарную плазму, как в этой квартире, только в супермаркете электроники и видела! Чего тебе надо-то?
— Хуже, Тань, — удивляюсь я словам подруги. — Я здесь в гостях и стесняю парня. Тем более что сама к нему напросилась, если быть честной. Кстати, — спрашиваю вдруг, порываясь встать, — а чего это мы с тобой расселись в чужом доме, как две клуши на завалинке? Нам же, наверно, пора уходить? И где, вообще-то, Илья?
— Тпру-у, лошадушка! — тормозит меня Крюкова, возвращая на диван. — Он передо мной не отчитывался, «где». Сказал только, чтобы я тебе лекарств купила и вещи привезла, пока ты здесь за котом смотреть будешь. Дал ключ и сообщил, что вернется через несколько дней. Ах да, деньжат отвалил с барского плеча нехило — вон, на комоде лежат. И все это, конечно же, только из чистых высоконравственных побуждений, — закатывает глаза Танька. — Х-ха! Так я тебе и поверила!
— Постой! — я смотрю на девушку, широко открыв глаза. — Как это: пока я здесь буду? — изумленно переспрашиваю. — Я не могу. У-у меня же учеба!.. И с работой надо что-то решать. Да и не мог Люков вот так запросто меня у себя оставить. Он же меня почти не знает…
— О-ой! — всплескивает руками Танька. — Не смеши мои бока, Женька! А чего тебя знать-то? — искренне удивляется. — У тебя лицо, как детский букварь. Сплошной наив, читай — не хочу! Я уже молчу о двух совместно проведенных ночах. Что ты решать надумала? Какая учеба-работа? Посмотри на себя — дохлую панночку краше в гроб кладут! Тебя еще дня два как минимум лихорадить будет. Прекрасно мог, я лично Люкова одобрямс! И вообще, Воробышек, чего ты упираешься? Мужик сказал, значит, так тому и быть!
Я отрываю ладонь от пульсирующего виска и моргаю на Крюкову.
— К-какой еще мужик?
— Твой, — невозмутимо улыбается Танька. — Ах да, — подскакивает с дивана и несет из прихожей какую-то бумажку. — Ты пока тут спала, дружок Люкова заходил, Андреем представился. Симпатичный такой, чернявый. Сказал, что справочку тебе нарисовал до конца недели, со всеми необходимыми печатями, так что… Та-ак! — Танька внезапно хватает меня за руку и тянет в спальню. — А ну-ка марш в кровать, подружка! Ишь, разволновалась она! Еще бухнешься в обморок, а мне потом сиди с тобой, приводи в чувство. У меня сегодня планы не на тебя, а на Серебрянского, так и знай! Стой! — она вдруг так резко останавливается и разворачивается ко мне лицом, что я утыкаюсь в девушку лбом и закрываю глаза. — Ты же не ела ничего! Жень?
— Да все нормально, Крюкова, — спешу успокоить ее. — Я не хочу, правда. Мне бы полежать.
— Слушай, Тань, — прошу подругу, когда мы заходим в спальню, я забираюсь под одеяло, а она начинает настойчиво махать перед моим лицом каким-то спрей-баллончиком. Упорно пытаясь вбрызнуть из него в мой рот лечебную гадость. — Ты мне ноутбук принеси, ладно? И конспекты. И пожалуйста, не говори девчонкам в общежитии, где я. А то разнесут по универу небылицы, а Люкову неприятности…
Лекарство горько-сладкое, так и хочется его выплюнуть или запить водой, но я через силу глотаю жидкость, опускаю голову на подушку и вновь размыкаю губы для вздоха.
— Ну-у, — поджав губы, хмуро выдыхает Танька, — не скажу. — И тут же осторожно добавляет. — Остальным. А Маринке и Аньке я уже сказала! И не смотри на меня так, Женька! Что здесь такого? Пусть знают, какого ты себе классного парня отхватила, а то эта мисска-Лиззка ему проходу не дает и себе цены не сложит. Маринка с ней в группе, она меня утром с Люковым видела, пристала с расспросами, короче… — уныло обрывает поток бессознательного Крюкова и грустно садится на постель. — Короче, поздно пить «Боржоми», подруга. А ноутбук я принесла.
— Та-ань, я тебя убью.
— Ай, — отмахивается угрюмо Танька, — напугала, Воробышек. Я бы себя сама убила, если бы мне за это ничего не было. Вот интересно, — забирается с ногами на постель и заботливо подтыкает подо мной одеяло. — Скажи, Жень, а тебе Люков снился? Нет, не дома или в общаге, а вот здесь? На этой подушке?
Я еще обижаюсь на нее, а потому спрашиваю недовольно, разлепив один глаз:
— А зачем тебе это знать?
