Читаем без скачивания Проклятые (Damned) - Чак Паланик

Я тяну время. Поднимаю указательный палец, одними губами шепчу «подожди», а в телефон говорю женщине из Техаса, что за те часы, что у нее остались на земле, она уже не успеет сделать ничего такого, чтобы отправиться в рай. Ей нужно подумать о своих близких, перестать перетягивать внимание на себя и позволить людям, которые любят ее, вернуться к собственным коротким, сумбурным, но драгоценным жизням. Да, пусть предупредит их, что нельзя гудеть не по делу и бросаться окурками, но потом пора двигаться дальше.

– И давайте уже умирайте! – Мой палец завис над панелью. Я прошу: – Побудьте на линии, – и нажимаю на кнопку. Повернувшись на стуле, я смотрю на Бабетт. Я приподнимаю брови, и все мое лицо превращается в умоляющую маску.

Бабетт протягивает мне распечатку. Она стукает облупленным ногтем по низу длинной колонки цифр и говорит:

– Твой общий счет виновности… вот эта цифра. – Бабетт отдает мне бумагу. – Тебе нужно подать на апелляцию.

С этими словами она разворачивается на сбитом каблуке и начинает уходить.

Последняя из кандидатов в ад, дама, которая любит сигналить и швыряться сигаретами, медленно умирает в Техасе. Ее огонек еще мигает, мигает в режиме ожидания.

Я кричу Бабетт вслед: что такое апелляция?

Бабетт уже за четыре… пять… шесть столов от меня… Она кричит через плечо:

– Тебя здесь вообще не должно быть! Отойдя еще дальше, Бабетт снова кричит:

– Они что-то перепутали. – Она кричит так громко, что слышат все. – Сама проверь! Потому что прямо сейчас ты должна быть в раю!

Все сотрудники телемаркетинга замирают и смотрят на меня. Неподалеку стоящие наемники и толпы новоприбывших – все с отвисшими челюстями поворачиваются ко мне.

Вдруг из толпы выходит человек – не подлый пират, утопающий в крови, не старушка в своем лучшем похоронном наряде. Нет, это незнакомка приблизительно моего роста. Вполне разумно предположить, что ей около тринадцати. Она почти сошла бы за прежнюю меня, чистенькую и послушную Мэдисон в практичных мокасинах и твидовом костюме, тщательно выбранном, чтобы замаскировать пятна, которые могут появиться в будущем. В отличие от теперешней меня у этой девочки лицо и руки не перепачканы запекшейся кровью демона, а волосы аккуратно причесаны и безукоризненно уложены. Протягивая мне изящную ручку с розовыми ноготочками, девочка говорит:

– Мэдисон Спенсер?

Она встречает мой взгляд спокойно и не мигая. На ее идеально ровных белых зубах блестят брекеты из нержавеющей стали.

Девочка говорит:

– Ты выиграла.

И с этими словами девочка опускает руки в карманы твидовой юбки, потом в карманы кардигана и вытаскивает оттуда семь, восемь, девять… Десять больших батончиков «Милки Вэй», которые моя новая лучшая подруга – моя первая в жизни лучшая подруга Эмили – протягивает мне.

32

Ты там, Сатана? Это я, Мэдисон. Ты, наверное, скажешь, что я ужасная лицемерка, но как только мне дали шанс спастись из ада, у меня появилось сильное желание остаться. Не многие семьи могут похвастаться такими тесными отношениями, как тюрьмы. Не многие супруги сохраняют такую страстность, какая существует между преступниками и теми, кто стремится призвать их к правосудию. Неудивительно, что Зодиак постоянно флиртовал с полицией. Или что Джек-потрошитель дразнил – или дразнила – следователей своими игривыми письмами. Мы все хотим, чтобы нас преследовали. Мы все мечтаем, чтобы нас желали. Сейчас я уже пробыла в аду дольше, чем в любом из своих земных домов в Дурбане, Лондоне, Маниле. Это не из-за обычного чувства противоречия. Сама мысль о том, что мне придется уйти, делает меня несчастной.

Чтобы все кровожадные армии были заняты делом и не дурили мне голову, я приказала им поймать и покрасить противных летучих мышей ада в синий и красный, под дубоносов и дроздов.

Трудолюбивых палачей, ранее состоявших на службе Пол Пота и мадам Дефарж, я отправила мастерить яркие крылья бабочек из цветной папиросной бумаги и блесток, а потом приклеивать их к крыльям наших вездесущих мух. Это не только оживит мрачную атмосферу подземного мира, но и предотвратит неизбежные стычки между монгольскими ордами, фашистскими штурмовиками и египетскими колесничими. Что еще важнее, у меня останется время на то, чтобы показывать Эмили ад, лопать конфеты и сплетничать о мальчишках.

Мы не спеша гуляем, и я отмечаю, что еще можно было бы улучшить в пейзаже – вот тут будет цветущий куст кизила, тут пруд с зеркальной водой или птичник с яркими попугаями. Эмили старательно делает заметки на планшете.

Потенциально нуждающиеся в поддержке толпы усопших – встревоженные души, которых я зазвала умирать и переселяться в ад – были отправлены на другие проекты по искуплению грехов посредством освоения заброшенных земель. Нет, правда, я теперь настоящий Франклин Делано Рузвельт послежизни – сколько плотин я приказала построить через реки кипящей крови! По моему слову бригады копают каналы и осушают обширные болота затхлого пота; благодаря мне древние Болота Прогорклого Пота уже стерты с лица ада. Потерянные души, которые всю жизнь посвятили изучению проектирования и строительства сооружений, безумно рады, что их навыки снова нашли применение. Так сровняли Пологие Холмы Слизи, так целый ГУЛАГ рабочих складывает из креповой бумаги кувшинки и пускает в плавание по Озеру Дерьма.

Все больше и больше я убеждаюсь, что ад – не столько пламя, призванное наказывать грешников, сколько естественный результат эонов небрежения. Скажем честно: ад – это не более чем до предела запущенный маргинальный район. Вообразите себе горящие угольные шахты, которые перемежаются тлеющими шинными свалками, добавьте туда открытые выгребные ямы и свалки опасных отходов – и неизбежным результатом станет ад, причем ситуацию явно не улучшает эгоистическая склонность местных жителей сосредотачиваться на собственных несчастьях и плевать на окружающую среду.

Во время прогулки вдоль берега Моря Насекомых мы с Эмили обозреваем медленные, но верные улучшения мрачного пейзажа. Я указываю на интересные места: взбаламученное Озеро Кипящей Слюны… грифов, кружащих над Гитлером и компанией в их мерзком гадючнике. Я объясняю ей довольно произвольные правила, которые нарушили попавшие в ад.

Оказывается, каждому живому человеку позволяется использовать слово на букву «X» не больше семисот раз. Люди и не представляют, как легко заслужить проклятие, но если хоть кто-то случайно скажет «х… й» в семьсот первый раз, он или она автоматически после смерти попадают в ад. Триста раз скажете «ниггер» или «голубой», независимо от вашей собственной расы или сексуальных предпочтений – и вам обеспечен билет в подземный мир в одну сторону.

Еще я рассказываю Эмили о том, как мертвые посылают сообщения живым. Совсем как живые отправляют друг другу цветы или имейлы, покойник может прислать живому боль в желудке, тиннитус или навязчивую мелодию, которая ввинтится ему в мозг и почти сведет с ума.

Мы вдвоем идем дальше, лениво обозревая гнилостный пузырящийся пейзаж, как вдруг ни с того ни с сего Эмили небрежно заявляет:

– Я говорила с этой девушкой, Бабетт, и она сказала, что у тебя есть парень…

Нету, утверждаю я.

– Его зовут Горан?

Горан не мой парень, отмахиваюсь я.

Уткнувшись носом в планшет, Эмили спрашивает, скучаю ли я по мальчикам. А не жалею о выпускном бале? А о возможности ходить на свидания, о замужестве, детях?

Не то чтобы, отвечаю я. Команда дурацких Стервозлючек Злюкастых в моем старом интернате, та печально известная троица, которая обучила меня игре во французские поцелуи – они же однажды решили рассказать мне о человеческом воспроизводстве. По их словам, мальчики так отчаянно стремятся целовать девочек, потому что с каждым поцелуем пиписька мальчика делается больше. Чем больше девочек мальчик сумеет поцеловать, тем больше в результате станет его пиписька, а мальчики с самыми большими пиписьками получают самые высокооплачиваемые, самые высокостатусные работы. Нет, правда, все очень просто. Мальчики посвящают всю жизнь удлинению своих гениталий, выращивают эту противную штуку, а когда они запихнут ее в какую-нибудь несчастную девочку, кончик гигантской пиписьки отламывается – да, плоть пиписьки так затвердевает, что может сломаться, – и кусок застревает у девочки в пи-пи. Совсем как у ящериц, которые живут в пустынях и могут откидывать свои хвосты, и те потом извиваются. Внутри девочки остается сколько получится, от кончика до чуть ли не всей пиписьки, и она никак его не достанет.

Эмили уставилась на меня. Ее лицо исказилось от отвращения, куда большего, чем при виде Озера Теплой Желчи или Великого Океана Пролитой Спермы. Про планшет она вообще забыла.

Я объясняю дальше: застрявшая часть пиписьки растет и превращается в ребенка. В случае если она разломилась на две или три части, развивается каждая, и получаются двойняшки или тройняшки. Вся эта информация исходит из очень надежного источника, заверяю я Эмили. Если кто-то в моем швейцарском интернате и знал что-то о мальчишках и их дурацких гениталиях, так те три мисс де Шлюхон.