поморщился. Совсем разбитым голосом он сказал:
— Это необычно, и поэтому кажется противоестественным. Но вскоре к этому привыкнут.
— Когда синтез людей будет описан в школьных учебниках?
— Да. Рано или поздно так будет.
— Хорошо, продолжайте. Что же было дальше?
— После женитьбы твой отец совершенно оставил работу в этой области. Он перешел в институт генетики и цитологии. Он заявил, что никакая золотая книга не нужна и что за бессмертие человека нужно бороться другими методами. Ты знаешь какими. Он был членом всех существующих на земле комитетов защиты человечества от ядерной войны. Не думаю, чтобы это было очень умно…
Альб подошел к Хоршу.
— Послушайте, я вам запрещаю говорить так о моем отце. В конце концов вы всего лишь его ученик. И не вам судить, что умно, а что не умно. Я думаю, что он был совершенно прав, отказавшись от этой идиотской затеи. И вообще зачем вы ко мне пришли?
Он посмотрел на Альберта молящими глазами.
— Альб, только ради бога не сердитесь… Дайте слово, что вы будете вести себя благоразумно.
— Что вам нужно?
— Две вещи… Постарайтесь разыскать хотя бы обрывки тетради, которую вы у меня взяли, и затем… капельку вашей крови для анализа.
Альб протянул ему правую руку и с гадливостью наблюдал, как дрожащие руки Хорша торопливо шарили в карманах, как он извлек ватный тампон, пузырек с эфиром и инструмент. Легкий прокол, на пальце появилась красная капля.
Хорш приставил к ней змеевидную трубку и стал быстро всасывать кровь в баллончик.
— Зачем вам?
— Теперь я буду знать, проживете ли вы дольше вашей матери. Любопытно, что произошло в структуре ДНК, определяющей летальность… А теперь тетрадь.
Альб позвонил, и в кабинет вошла экономка.
Пожилая женщина кивнула головой и удалилась. Они остались вдвоем. В голове Альберта вертелся страшный вопрос, который он боялся задать. Была еще одна тайна, которая требовала разгадки, но чем больше он вникал в ее сущность, тем больше страшился спросить о ней Хорша. Тот тоже молчал, как бы догадываясь о том, что мучило Альберта.
Через несколько секунд экономка принесла большую папку с ворохом бумаги.
— Вот, господин Альберт, все, что осталось…
Хорш вырвал коробку из ее рук и начал торопливо расправлять клочья скомканной бумаги, исписанные рядами цифр.
— Есть. Кое-что есть… Главное осталось, а остальное можно восстановить. Вот, вот самое главное. Летальность… Теперь мы попробуем иначе…
По мере того как он углублялся в восстановление записей, его лицо все больше и больше принимало то выражение, как тогда, когда Альберт увидел его впервые… Наконец он оторвал глаза от листков бумаги, перевел сияющий взгляд на Альба.
— А вы просмотрели фотографии? Правда, изумительный образец человеческой истории. От клетки до самой смерти.
Альберт молчал. Перед его глазами плыли зеленые и фиолетовые круги. Они заслоняли лицо Хорша.
— Вы заметили, как Миджея походила на Сольвейг? — продолжал он спрашивать.
И тогда Альб не выдержал и спросил:
— Миджея — моя сестра?
— Что вы, Альб, что вы! Конечно, нет! Это шестой вариант.
Потом… В его ушах до сих пор звучит этот раздирающий, истерический крик. А перед глазами бледное лицо Хорша. А затем боль, боль в голове, груди, ногах. По-видимому, его били, отдирали от этого скорченного тела. Он плакал, как маленький ребенок, и слезы текли по его щекам и падали на небритый подбородок бездыханного Хорша. Затем его связывали. Затем холодная смирительная рубаха. И, наконец, тюремная камера…
— Смертный приговор за убийство могут заменить пожизненной каторгой, если вы представите достаточно убедительные мотивы вашего преступления, — спокойно говорил ему какой-то человек, кажется, старый адвокат отца.
— Смертный приговор? Летальность? Разве Хорш успел сделать анализ моей, крови? — спрашивал Альберт, как после гипноза.
— Альберт, соберитесь с мыслями, подумайте хорошенько. Завтра суд.
— Скажите, а существуют ли законы, по которым судят за создание людей, заведомо обреченных на смерть?
— Что вы говорите, Альберт!
— В вашем ДНК записано, когда вы умрете…
— Ради бога, не притворяйтесь сумасшедшим. Врачи установили, что вы действовали в состоянии аффекта. И только. В отношении остального вы совершенно здоровы.
— Нормальный. Здоров. Как это странно сейчас звучит. Как будто бы вы знаете мою формулу. Ее никто не знает. И никогда не узнает. Она не будет вписана в золотую книгу бессмертия, Потому что я недостаточно живуч.
«ЛЮДВИГ»
1
— Пассажирам, отправляющимся в сторону Луны рейсом два ноль семь, занять места в роллере. К старту корабля машина отходит через пять минут.
Объявление повторили три раза. Ольга посмотрела мне в глаза.
— Ну же, Владо! Будь хоть чуточку веселее!
Ее лицо сияло от радости. Оно просто излучало свет. Я крепко сжал ее руку и стал смотреть через ее плечо на зеленый горизонт, где возвышалась серебристая громада корабля. Его острый нос был обращен прямо к Солнцу, и казалось странным, что именно в полдень он отправляется на Луну…
— Мы останемся друзьями? — спросила Ольга.
Я кивнул.
— Молодец, Владо. До свидания.
— Передай привет Георгию, — сказал я.
— Обязательно, — ответила девушка.
Улыбаясь, она пошла по ступенькам вниз к площадке, где стоял голубой роллер.
Роллер укатил на ракетодром, а я продолжал стоять на месте, глядя на серебристую громаду.
— Ладно, — сказал я, — пойду…
Никто из товарищей не пытался остановить меня. Всем было все понятно, во всяком случае они так думали. Уже на верхней террасе парка я почувствовал, как вздрогнул воздух, как широкими, упругими волнами покатился во все стороны гул могучих двигателей. Я остановился и посмотрел на зеленый горизонт. Низенькие липы выбросили свои кроны в сторону от центра стартовой площадки, а серебристая сигара закачалась в клубах черного дыма и начала подниматься вверх. Через мгновение пронзительный визг рассек горячий воздух, и космический аппарат исчез в ослепительной голубизне неба.
…Я люблю эту дорогу. Когда-то мне казалось, что ей нет конца, как нет конца человеческому счастью. На ее обочине росли молодые липы, а дальше начинались холмы, пологие, округлые, как будто здесь когда-то положили гигантские шары и в течение веков они погружались в землю все глубже и глубже.
Я люблю эту дорогу, я бродил по ней много раз — и когда, как сегодня, над ней пролетали в солнечных лучах птицы, и когда по капюшону моего плаща
