мне надоели, и я резко сказал:
– Отец ни разу не писал мне ничего подобного, да теперь и поздно об этом говорить: невеста моя уже приехала и находится сейчас в замке.
– Пресвятая Матерь Божья, помилуй ее и спаси! – горестно прошептал старик. – Ну, Карло, не думал я, что судьба заставит меня выпить и эту горькую чашу. А видно, ничего не поделаешь! Мы оберегали тебя от этого ужаса, но ты, ты сам дерзко срываешь благодетельный покров.
Твой отец взял с меня и Петро страшную клятву что тайна эта умрет с нами… но теперь я должен, я обязан открыть ее тебе… Да простит меня Пресвятая Заступница… дорогой друг, ты говорил: «Смотри, ни на духу, ни во сне ты не должен говорить, из могилы я буду следить за тобой», – а сейчас, если ты можешь слышать, пойми и прости; но ведь Карло надо спасти, избавить, хотя бы ценой моей души- души клятвопреступника! – печально и торжественно проговорил старик.
Он замолчал и скорбно поник головою.
Хотя все его слова представляли какой-то бред, но я не считал его больше сумасшедшим; что-то говорило мне об их правде и об ужасе, что ждет меня.
Я молчал, боясь нарушить думы доктора, и в то же время старался догадаться, что за тайну должен он мне открыть. Первая моя мысль была насчет моего большого состояния: честно ли оно нажито, нет ли крови на нем? И я давал себе слово исправить что можно.
Нет, невероятно.
Смерть матери, не повинен ли в ней отец?
Тоже нет. Он обожал ее и пятнадцать лет хранил верность ей и чтил ее память.
Что же, наконец?
Доктор все молчал… потом спросил меня:
– Карло, что помнишь ты из своего детства?
Я стал рассказывать, вспоминая то одно, то другое.
– Ну а что ты думаешь о смерти своей матери?
Холод пробежал по мне – неужели?
Я рассказал то, что ты уже знаешь, т. е. что мать видела во сне змею, которая ее укусила, закричала ночью и от страха заболела. Потом ей было лучше, но после обморока в зале болезнь ее усилилась.
Затем, этого ты еще не знаешь, она начала сильно слабеть день ото дня и все жаловалась, что по ночам чувствует тяжесть на груди и не может ни сбросить ее, ни крикнуть.
Отец начал вновь дежурить у ее постели, и ей опять стало легче. Устав за несколько ночей, отец решил выспаться и передал дежурство Пепе.
В ту же ночь матери сделалось много хуже.
Утром, когда стали спрашивать Пепу, в котором часу начался припадок, она ответила, что не знает, так как ее в комнате не было.
– Господин граф пришел, и я не смела остаться, – сказала она.
– Я пришел? Что ты выдумываешь, Пепа? – засмеялся отец.
– Да как же, господин, вы открыли дверь на террасу, оттуда так и подуло холодом, и хоть вы и укутались в плащ, но я сразу вас узнала, – настаивала служанка.
– Ну, дальше, – сказал, бледнея, отец.
– Вы встали на колени возле кровати графини, ну я и ушла, – кончила Пепа.
– Хорошо, можете идти, – сказал отец и, поворачивая к доктору свое бледное лицо, прошептал:
– Меня там не было!
Я замолчал на минуту.
– Так, – качнул старик головою, – так.
– Чем кончилось это дело, кто входил в комнату матери, я не знаю и до сих пор, – закончил я.
– Дальше, дальше, – бормотал старик.
– Дальше, дня через три, Люси, мою маленькую сестренку Люси, – продолжал я свой рассказ, – нашли мертвою в кроватке. С вечера она была здорова, щебетала как птичка и просила разбудить ее рано-рано – смотреть солнышко.
Утром, удивленная долгим сном ребенка, Катерина подошла к кроватке, но Люси была не только мертва, но и застыла уже.
– Так! – снова подтвердил доктор.
– Люси похоронили, и в тот же день мать подозвала меня к своей кушетке и, благословляя, сказала: «Завтра рано утром ты едешь с Петро в Нюрнберг учиться. Прощай». И она крепко, со слезами на глазах меня расцеловала. Ни мои просьбы, ни слезы, ни отчаяние – ничего не помогло… меня увезли.
Даже через столько лет старое горе охватило меня; голос дрогнул, и я замолчал.
– Так, – опять качнул головою старик, – так. А не помнишь ли ты еще чьей-нибудь смерти, кроме Люси? – спросил он.
– Еще бы, тогда умирало так много народу: все больше дети и молодежь, – ответил я, – а похоронный звон из деревни хорошо было слышно у нас в саду, и я отлично его помню. Да и у нас на горе было несколько случаев смерти, – закончил я.
Опять длинное молчание. Точно старик собирал все свои силы. Он тяжело дышал, вытащил свой фуляр и отер лысину.
– Ну, теперь слушай, Карло.
После твоего отъезда смертность не прекращалась. Она то вспыхивала, то затихала. Я с ума сходил, доискиваясь причины. Перечитал свои медицинские книги, осматривал покойников, расспрашивал окружающих…
Ни одна из болезней не подходила к данному случаю.
Одно только сходство мне удалось уловить: это в тех трупах, которые мне разрешили вскрыть, был недостаток крови. Да часто на шее, реже на груди, у сердца, я находил маленькие красные ранки, даже, вернее, пятнышки. Вот и все.
Странная эпидемия в народе меня очень занимала, но я не мог вполне ей отдаться, так как болезнь твоей матери выбивала меня из колеи.
Она чахла и увядала у меня на руках. Вся моя латинская кухня была бессильна вернуть ей румянец на щеки и губы.
Она явно умирала, но глаза ее блестели и жили усиленно, точно все жизненные силы ушли в них.
Эпизод с господином в плаще пока остался не разъясненным.
Только с тех пор ни одной ночи она не проводила одна: отец или я – мы чередовались у ее постели.
Лекарства ей я тоже давал сам… но все было тщетно… Она слабела и слабела.
Однажды днем меня позвали к новому покойнику; твой отец был занят с управляющим. Графиня, которая лежала в саду, осталась на попечении Катерины.
Через два часа я вернулся и заметил страшную перемену к худшему.
«Что случилось?» – шепнул я Катерине.
«Ровным счетом ничего, доктор, – отвечала Катерина, – графиня лежит спокойно, так спокойно, что к ней на грудь села какая-то черная, невиданная птица. Ну, я хотела ее согнать, но графиня махнула рукой – не трогать. Вот и все».
Что за птица? Не выдумывает ли чего Катерина?
Расспрашивать больную я не решился: боялся взволновать.
Прошло три дня.
Мы, то есть твой отец и я, сидели на
