— Спасибо вам! Это… действительно утешает. Я рада, что хоть вы остались живы!
Он передернулся на это «хоть вы», но ничего не сказал. Кто он такой, оставшийся в живых Энди Хэллсборн? Счастливчик, которому именно его везение не позволит занять место в ее сердце, полном воспоминаний о погибшем. А у него всего два дня. Что он успеет сделать, чтобы завоевать ее сердце? Ее раненое сердце, которое все еще болит после утраты? Он знал всегда, что ему, с его длинным лицом и смешными торчащими ушами, никогда не привлечь ее внимание. Единственный выход — стать ее другом, бесконечно и терпеливо выслушивать рассказы о своем счастливом сопернике, который, умерев, стал вне конкуренции. Вперед, Энди Хэллсборн! По-моему, ты выбрал верный путь!
Два дня, пока Хэллсборн был в Ницце, они виделись ежедневно и он пытался убедить Лидию, что он хочет быть ее другом. Перед отъездом он взял ее руку и проникновенно сказал, заглядывая в глаза:
— Лидия, я вас умоляю, разрешите мне писать и отвечайте хоть изредка! Если бы вы представляли, как одиноко и тоскливо бывает мужчине на войне!
— Да, я знаю, — тихо сказала Лидия, печально глядя на него, — Помните все время, что вы должны жить. Я хочу, чтобы вы жили! Но мои желания никогда не сбываются, — с горечью добавила она, — Все, кому я этого желаю — мертвы.
Лидия схватила вдруг его за руку и слезы покатились по ее щекам.
— Останьтесь жить! Я умоляю вас! Я буду просить за вас у Господа, на этот раз он не сможет отказать!
Хэллсборн не выдержал и, наклонившись, прикоснулся к ее губам. У него осталось впечатление, что он целует мертвую.
Лидия действительно была как мертвая. Сознание ее в стремлении самосохранения не позволяло предаваться воспоминаниям о прежнем счастье. Она жила, как околдованная, сбрасывая оцепенение лишь на сцене. Там вся любовь и боль утраты вспыхивали в ней, озаряя ее танец неземным светом. Коронной ее партией стала «Жизель». Все от мельчайших подробностей девичьей влюбленности до всепоглощающей страсти, кончающейся сумасшествием и смертью было преддверием жизни после смерти, в которой она жила сейчас. Там, на сцене, танцуя Жизель, она забывала на время, что Андрея больше нет и танцевала как бесплотный дух с ним, живым. Это производило на зрителей ошеломляющее впечатление.
Мишель Суворов, знавший Лидию лучше других, был с ней очень бережен. Он один понял, что Лидия на грани душевной болезни. Он даже обрадовался, когда появился опять англичанин, он мог встряхнуть ее, вывести хоть на миг из состояния летаргии чувств. Это было то, что ужасало его больше всего: не было пугливой девушки, не было загадочной чувственной женщины, отдававшейся ему на берегу с непостижимой страстью, не было больше нежной любящей женщины, заполненной одним только чувством и светящейся изнутри (эту он больше всего ревновал, зная, что никогда не сможет внушить ей такую же сильную любовь). Теперь же она была похожа на красивую заводную куклу, в которую лишь на спектаклях вдыхали жизнь. Мишель надеялся, что это со временем пройдет: нельзя ведь страдать и помнить всю жизнь. Сейчас же он выбрал самую верную тактику. Он не говорил ей больше о любви, но был всегда рядом и помогал всем, чем мог.
Перемирие и последовавшее за ним окончание войны принесло облегчение и надежду на то, что телесные и душевные раны, нанесенные войной, когда-нибудь зарубцуются. Европа стала похожа на громадного пса, потрепанного в драке, теперь зализывающего покусанный бок.
Лидия, регулярно получавшая письма от Энди Хэллсборна и так же аккуратно на них отвечавшая, знала, что он в самом конце опять был переведен на западный фронт и летал над Бельгией, а потом над Германией. Это уже мало напоминало приключения в пустыне, поэтому он скупо описывал увиденное разорение Европы, заметив только, что видение мертвой искалеченной земли, оплетенной колючей проволокой, будет преследовать его всю жизнь. Больше он писал Лидии о своих планах на будущее, которое обязательно будет связано с авиацией. О том, что все планы на будущее у него связаны с ней, Лидией, Хэллсборн не упоминал.
Жизнь Лидии, как и обычно, была очень размеренна и вся подчинялась театральному расписанию. В дни спектаклей она никуда не выходила, занималась утром обязательными упражнениями, разогревая тело, потом лежала в постели, стараясь не думать о себе, а исключительно о роли. Потом приходила массажистка и Лидия расслабленно лежала, стараясь уже ни о чем не думать. Ее горничная Любочка, которая напросилась уехать с ней из Петрограда и выполняла теперь все функции костюмерши, домоправительницы и распоряжалась всем, так как Лидия была очень непрактичной, приходила собирать ее перед спектаклем, следила, чтобы костюмы, грим, украшения были упакованы и отправлены в театр. Любочка помнила Андрея и очень жалела Лидию. Они жили вдвоем скорее как подруги. Только Любочка могла себе позволить ворчать по поводу того, что Лидия хоронит себя заживо и сколько же можно предаваться скорби, ведь четвертый год пошел, как Андрея Петровича нет в живых.
— Лидия Викторовна, поедем в конце сезона в Париж, вы должны встряхнуться. Я бы на вашем месте вообще переехала в Париж жить, помните, как было весело до войны, когда приезжали на сезоны? Ну, зачем вы отказали антрепренеру из Гранд Опера? Негоже вам здесь носиться полуголой на сцене! Михал-Михалыч Фокин такой срам не допустил бы! — Любочка ворчала так каждый раз, когда Лидия танцевала в балете «Весна священная», поставленном Нижинским, балет этот ей не нравился.
— Может и правда поехать? — рассеянно говорит Лидия, думая, что вдруг там, где она когда-то получила Андрея, она сможет наконец осознать свою утрату и примириться с ней, — С Фокиным хочется увидеться. А танцевать, Любочка, какая разница — где. Я хотела бы танцевать в нашем Мариинском! Помнишь, как там славно было? А ведь знаешь, в марте на будущий год десять лет будет, как я вышла из училища. Верочка Серова, Танюша Михайлова, Мишель Суворов… Господи, какими мы были молодыми и глупыми! И правда, поедем в Париж, говорят, там теперь много приехало наших. Может, что про маму узнаю. Решено!
4. Длительная осада
В Париж уехать удалось в октябре. Ангажемент устроился сразу и очень просто. Сняли скромную квартирку в центре, недалеко от Авеню де л`Опера. Любочка начала устраиваться, а Лидия первые дни все выходила побродить. Печально было проходить теми бульварами, где когда-то рядом шел Андрей. За эти годы боль притупилась, спряталась в дальний уголок там, где когда-то билось молодое и горячее сердце, а теперь ощущались пустота и мрак. Но ее все тянуло туда, где не осталось даже призраков той молодой и влюбленной пары, шагающей по бульварам и набережным Сены, улыбаясь и глядя друг другу в глаза. Как нелепо они выглядели бы сейчас в своей старомодной одежде, со своими старомодными чувствами, каких уж нет. Все изменилось. Не танцуют уже канкан в кабаре на Монмартре, давно не поет куплеты старый шансонье… Из распахнутых дверей варьете несутся бешеные синкопы джаза и чарльстон. Лидия бродит по бульварам и сердце ее возвращается к тем дням, почти восемь лет назад, и наполняется чувством, — нет, предчувствием счастья, что бурлило в ней тогда рядом с Андреем, накануне их объяснения. Ей становится значительно спокойнее после этого, словно она почерпнула сил у тех счастливых молодых влюбленных. Лидия поняла, что не зря приехала в Париж, здесь ее рана зарастет, оставив только память, любовь и нежность.
