старой девушкой, страшно горевавшей, потому как за свои сорок лет так и не сумела найти покрышку для своего горшка, и бесившейся оттого, что остается нетронутой, ровно мул. Проживала она по соседству с Бопертюи, там, где проходит Иерусалимская улица, да столь близко, что с балкона госпожи Николь было и видно и слышно все, что происходит в ее комнате, расположенной на первом этаже. Король часто забавлялся, подглядывая за сей вековухой, а та и не подозревала, что Его Величеству до нее рукой подать. И вот в один ярмарочный день случилось королю повесить молодого горожанина, который посмел силой взять одну благородную пожилую даму, по ошибке спутав ее с молодой женщиной. В общем-то, он не сделал ничего плохого упомянутой даме, напротив, оказал ей честь, приняв за молодуху, и все бы ничего, коли, обнаружив свою оплошность, он не разразился потоком брани, ибо предположил, что его обхитрили, и решил в качестве вознаграждения забрать у нее красивый серебряный кубок. Этот юноша был силен во всех отношениях и так красив, что весь город собрался посмотреть на его казнь из жалости и любопытства. Сами понимаете, что чепчиков на площади собралось больше, чем шапок. Молодой человек в самом деле очень красиво подергался на веревке и в полном соответствии с обычаем, принятым у висельников того времени, умер, галантно воздев к небу то самое копье, которое наделало столько шуму. Многие дамы заметили по этому поводу, что не уберечь подобное сокровище от виселицы есть прискорбнейшее злодеяние.
— Что вы скажете, — спросила Бопертюи короля, — коли мы подложим сего красавца-висельника в постель к Годгран?
— Мы ее перепугаем, — отвечал Людовик.
— О сир, ни в коем разе! Будьте уверены, она ласково примет мужчину мертвого, ибо питает страстную любовь к мужчинам живым. Вчера я видела, что она проделывала перед колпаком, который напялила на спинку стула, вы бы со смеху умерли над ее речами и ужимками.
И вот пока сорокалетняя дева удалилась к вечерне, король приказал двум стражникам снять с виселицы молодого горожанина, отыгравшего последнюю сцену своего трагифарса, и нарядить его в белую рубаху. Стражники перелезли через изгородь садика Годгран, уложили упомянутого висельника в кровать так, что его было видно в окно, и удалились. Король играл с Бопертюи в комнате с балконом, ожидая того часа, когда старая дева уляжется спать. Годгран вскоре вернулась домой, вприпрыжку да вприскочку, как говорят жители Тура из прихода Святого Мартина, до которого было не больше двух шагов, поелику Иерусалимская улица упирается прямо в стену монастыря. Годгран вошла в комнату и освободилась от сумки, молитвенника, четок, образков и прочей амуниции старых дев, потом сняла тушилку с углей, раздула огонь, согрелась, погладила за неимением лучшего кошку, потом сходила в кладовку, приготовила ужин, вздыхая, и повздыхала, готовя ужин, поела в одиночестве, упершись глазами в стену, а запив съеденное, так громко пукнула, что даже король услышал, а Бопертюи воскликнула:
— Эх, кабы висельник ей на это сказал: «Благослови вас Бог!»
Оба соглядатая прыснули со смеху, а потом король, верный христианин, глаз не отрывая, проследил за тем, как старая дева раздевается, любуется собой, выдергивает волоски, выдавливает гадкий прыщ на носу, ковыряется в зубах, в общем, делает тысячу разных мелких дел, которыми — увы! — как это ни досадно, занимаются все женщины от мала до велика. Однако, не будь у них этих мелких природных изъянов, они так возгордились бы собою, что уже никто не имел бы возможности ими полакомиться. Покончив с водными и музыкальными импровизациями, старая дева залезла под одеяло и тут же испустила потрясающий, полный испуга, изумления и восторга вопль, обнаружив наконец висельника и почуяв прохладную его кожу и ее молодой дух. Смутившись донельзя, она отскочила в дальний угол, но, поскольку знать не знала, что перед ней труп, вернулась, решив, что над ней шутят, изображая мертвеца.
— Подите вон, злой насмешник! — промолвила она.
Поверьте, тон ее был весьма просительным и ласковым. Видя, что гость не шевелится, она рассмотрела его поближе и, признав молодого висельника, поразилась его красоте. Тут ее пробрала фантазия проделать чисто научный опыт в интересах повешенных.
— Что это она делает? — смеясь, спросил Людовик.
— Пытается его оживить. Как того требует христианское человеколюбие…
Старая дева принялась ласкать, тереть и трясти молодого человека, моля святую Марию Египетскую оживить влюбленного мужа, упавшего с неба, как вдруг ей показалось, что милосердно согреваемый ею мертвец приоткрыл глаза. Тогда она прижала руку к его сердцу и почувствовала слабое биение. Наконец, благодаря теплу постели, стараниям и горячности старой девы, что жарче дыхания африканской пустыни, жизнь вернулась к красавцу-висельнику, которого совершенно случайно недодушили.
— Вот так-то мне служат мои палачи! — снова рассмеялся Людовик.
— О нет! Вы не посмеете казнить его во второй раз, он слишком красив, — заявила Бопертюи.
— Верно, в приговоре нет ни слова о том, что его повесят дважды, но он женится на старухе…
Тем временем добрая вековуха поспешила за лекарем, славным цирюльником, который жил при аббатстве, и быстро привела его в дом. Он, недолго думая, взял ланцет и вскрыл молодому человеку вену, из которой, однако же, ни капли крови не выступило.
— Ах, — горестно вздохнул кровопускатель, — слишком поздно, кровь уже застоялась в легких.
Вдруг показалась первая капля, за ней вторая, а потом кровь полилась струей, и вызванное веревкой легкое удушье совершенно прошло. Молодой человек воспрял, слегка ожил, однако, по вполне понятным естественным причинам, тут же ослабел и впал в столь глубокое бесчувствие и бессилие, что все его члены обмякли и поникли. Старая девушка, которая, не отрывая глаз, следила за великими и благодатными переменами в теле сего дурно повешенного, тронула цирюльника за рукав и, указав пальцем на достойный жалости предмет, с любопытством вопросила:
— Он что, теперь всегда будет таким?
— О да, весьма возможно, — отвечал ученый муж.
— Ах, повешенный, он был гораздо галантнее.
При этих словах король расхохотался. Годгран и кровопускатель, узрев его на соседнем балконе, затряслись от страха, ибо смех этот прозвучал, точно второй смертный приговор бедному висельнику. Однако король слову своему не изменил и приказал обвенчать Годгран со спасенным ею прекрасным распутником. И справедливости ради Людовик повелел дать молодому человеку новое имя — Морсоф, что значит «Отнятый у смерти» — вместо и взамен того имени, которое он потерял на эшафоте. Поскольку Годгран скопила за свою жизнь немало
