лицо. Его глаза становятся темными, зрачки расширяются. Он отворачивается, как будто больше не может смотреть, и дует снова. — Да, не так эффективно, как с крючком, — говорит он, усмехаясь, — но зато безопасно.
Я не хочу говорить ему, что становится только хуже… и не только там.
Внутри всё сжимается. Я стараюсь не двигаться, но не могу, когда его большой палец случайно касается моего колена, пока он выдыхает очередную струю воздуха под мой гипс. Бедро напрягается, я пытаюсь незаметно подвинуться, но не хочу, чтобы он останавливался. Даже если схожу с ума от того, что мне хочется большего. Даже если для него я всего лишь пациентка или подруга. Даже если потом будет только больнее.
Он дует снова и снова. Двигаю бедрами и упираюсь руками в сиденье дивана, но даже не осознаю, что делаю это. Кожа горит. Все внутри пульсирует, требуя большего. Я должна остановить это. Но не могу вымолвить ни слова, когда его теплая рука касается моей ноги. Когда его дыхание обжигает меня, пробуждая каждое ощущение.
Фионн поворачивается ко мне, держа мою ногу. Его взгляд скользит по моей шее, по груди. Я понимаю, что тяжело дышу, как после бега. Сглатываю, и его взгляд поднимается к моим приоткрытым губам.
Тихим, очень тихим голосом, и словно с облегчением он спрашивает:
— Роуз, с тобой все хорошо?
Он всегда разрушает мой кокон, в который я хочу спрятаться. Когда я пытаюсь соврать, у меня не получается. Могу только умолчать. Но сейчас мне некуда деться. Особенно когда он так пристально смотрит, замечая каждую мелочь. Я и так показала больше, чем хотела.
— Нет, — шепчу я и качаю головой. — Не особо.
Кажется, он не удивлен. И если ждал другого ответа, он этого не показывает. Ничего не меняется в его лице. Он все ещё держит мою ногу, словно собирается продолжать истязать меня своим дыханием.
— Совсем не помогает? — спрашивает он.
— Нет, — шепчу я и качаю головой. — Не особо.
Он кивает, словно этот ответ и ждал.
— А что поможет?
Я могла бы сказать «крючок». Или «срезать гипс». Или «выпить столько, чтобы потерять сознание». Смотрю на его руку у себя на бедре, затем снова в его глаза.
— Не это, — все, что я могу выдавить из себя.
В его глазах нет света. Я словно попала в его сети. Не могу выбраться. Он смотрит на меня будто так и должно быть. Я должна быть пригвождена его пристальным взглядом.
— А что поможет, Роуз? — наконец спрашивает он.
Мы смотрим друг на друга. Наша связь не рвется. Даже когда я убираю руку от края дивана. Даже когда мои пальцы скользят по юбке, по бедру. Даже когда я кладу свою руку на его. Сначала мне кажется, что в нем ничего не изменилось. Но потом я вижу, как пульсирует вена на его шее, как напряглись мышцы плеч.
Он мог бы остановить меня. Но не делает этого.
Я сжимаю его руку. Не отрывая взгляда, медленно, мучительно медленно поднимаю его ладонь по бедру. Мир исчезает. Ничего не вижу, кроме Фионна и глажу себя его рукой.
Он смотрит только на меня, когда я поднимаю юбку, и наши руки двигаются выше. Когда его пальцы касаются кружева моих трусиков. Даже когда я опускаю его руку вниз, где ткань теплая и влажная. Останавливаюсь только когда наши руки достигают моего клитора, который пульсирует от желания.
Он все ещё не смотрит вниз. Я не знаю, что будет, когда уберу свою руку. Может, он остановится. Скажет, что это ужасная идея. Он мой врач. Он пригласил меня в свой дом из доброты душевной. Он пытался мне помочь, но не это имел в виду. Я вполне ожидаю такой реакции.
Но этого не происходит.
Фионн не отводит взгляда, его рука все ещё на моей промежности. Своей правой рукой он медленно берет мою лодыжку, поднимая загипсованную ногу в воздух и кладет себе на плечо.
— Роуз, я… я не могу вступать в отношения, — предупреждает он.
Эти слов ранят меня. Но почему? Я не собиралась здесь оставаться. Мэтт рыскает повсюду. Фионну будет небезопасно, если я останусь. Да и я не хочу, как бы мне ни нравилась эта жизнь в маленьком городке. Это просто увлечение, вот и все. Врачом. Таким умным, добрым и сексуальным. И городом. Милым, с приветливыми людьми, шумным бойцовским клубом и вяжущими бабульками, которые никому спуску не дадут. Но мой дом — в дороге. В трейлере. В шатре цирка. В металлической клетке. Такие, как я, не выбирают отношения. И такие, как Фионн, не выбирают таких, как я.
Я пожимаю плечами.
— Я и не просила.
Фионн кивает. Кажется, от облегчения, и говорит:
— Тогда нам нужно установить правила.
— Может, мы поговорим о правилах, когда ты не будешь трогать мою киску? Сейчас не самое время для логики, — Фионн убирает руку, и сокрушительная волна неудовлетворенной потребности проносится по моим венам. — Я не это имела в виду.
— Сначала правила. Не хотим же мы все испортить, даже не начав.
— Ладно, — говорю я, закатывая глаза. — Никаких… обнимашек.
Фионн кивает.
— Хорошо. Это хорошее правило. Никаких поцелуев в губы.
— Не спать в одной кровати.
— Не держаться за руки и не показывать чувства на людях.
— Никаких милых прозвищ. Но «Док» можно. Ты же… Док.
Фионн смеется, и я чувствую мурашки от его теплого дыхания. Его глаза теплеют, но только на миг.
— И мы будем разговаривать, ладно? — говорит он, и я улыбаюсь. — Просто будем все обсуждать.
— Хорошо, — киваю, сжимаю губы, напрягаюсь всем телом, и вдруг внутри меня что-то ломается. — Только не сейчас. При всем уважении, доктор Кейн, — говорю я и обхватываю его голову рукой, — заткнись и сделай мне приятно.
Он смеется. Но в его смехе есть что-то темное. Он смотрит на меня хищным взглядом и опускается вниз между моими бедрами. Первое прикосновение его губ к ткани трусиков обжигает меня огнем. Это разжигает жажду, потребность. Но потребность — это яд. Она жжет. Захватывает. Подчиняет и разрушает. Я сдаюсь. Забываю, кто я, где я, что это. Просто хочу, чтобы его руки раздвинули мои ноги. Хочу слышать его стон, царапать его голову. Я мысленно молю, чтобы он прижался сильнее к моему клитору. Пожалуйста.
Когда я откидываю голову на спинку дивана, он продолжает смотреть на меня. Каждый раз, когда я закрываю глаза, он останавливается. Хочет, чтобы я смотрела — я это чувствую. По этой складочке между бровей, по тому, как жадно
