кто в чем был, мы легли на пол и заснули.
Проснулись мы уже днем. Другие товарищи наши куда-то ушли, в доме, кроме хозяев, остались только мы с Волковым. Хозяева предложили нам побриться, нашлась у них и бритва. Когда мы посмотрелись в зеркало, то увидели там почти незнакомых людей. Космы отросших и давно не чесанных волос на голове, воспаленные глаза, а главное – покрытые длинной щетиной лица изменили нас почти до неузнаваемости. Приятно было сбрить эту щетину и принять прежний человеческий вид. Топилась печка. В ней мы сварили последние две плитки концентратов в котелке Усольцева. Затем сели за стол и позавтракали.
В это время кто-то из хозяев завел граммофон, поставив на него какую-то веселую песенку. Эта музыка так подействовала на меня, что я разрыдался. Я закрыл лицо руками, но слезы текли по щекам, и я не мог их остановить. Тут я вспомнил слова известной русской песни: «Эх, товарищ, и ты, видно, горе видал, коли плачешь от песни веселой…»
У хозяев мы узнали, что в Дорохово был сборный пункт тех, кто вышел из окружения и с оккупированной территории. Мы направились в Дорохово, но, когда прибыли туда, то узнали, что сборного пункта там уже нет. Точно нам сказать, где он находится, никто не мог. Некоторые указывали, что такой пункт есть в Голицино. До Голицино мы ехали на попутном танке КВ. Танкист посадил на корпус танка человек десять таких же, как мы, и довез нас до самого Голицино. Танк по шоссе шел довольно быстро. В Голицино мы тоже найти ничего не могли и решили ехать в Москву, где надеялись в институте узнать, что нам дальше делать и какова судьба нашей дивизии.
Вечером 18-го числа мы на поезде приехали на Белорусский вокзал. Мы вышли на вокзальную площадь и увидели Москву, которая очень сильно изменилась с тех пор, как мы 11 июля покинули ее. Мы с Волковым расстались, решив встретиться завтра у меня дома. С нетерпением шел я домой, как забилось мое сердце, когда я увидел институт, увидел свой родной дом; но в окнах почему-то не было света. Я позвонил, мне открыл кто-то из соседей. «Как живут мои?» – спросил я. Ответ поразил меня: «Ваши эвакуировались вместе с институтом 16 октября». Я вошел в комнаты, они не были даже закрыты. Никого, пустые комнаты. Я опустился на диван и долго смотрел вокруг себя, мне было тяжело. Мне хотелось увидеть отца и мать, мою жену, хотелось излить им все, что наболело на душе, рассказать им свою необыкновенную историю. И вот никого, пустая квартира!
Я решил пойти на квартиру, где жила до замужества моя жена. Там должны были находиться ее мать Вера Александровна Чистякова и брат жены Петя, тогда студент энергетического института. Во дворе МИИТа и от соседей по квартире я узнал, что МИИТ эвакуировался, что в здании института расположилась какая-то воинская часть. Штаба связи дивизии народного ополчения с организациями района, в котором мы надеялись узнать о судьбе дивизии, тоже уже не было, обращаться оставалось только в райвоенкомат.
Я пошел на квартиру к Вере Александровне. Мне никогда не забыть той сердечной встречи, той заботы и материнской любви, с которой она встретила меня. Здесь я нашел сердечное тепло, так необходимое мне в эти дни. Я был совершенно больной и пролежал в кровати около двух дней. Я рассказал Вере Александровне и Пете всю мою историю; они выслушали ее с большим вниманием, и она произвела на них сильное впечатление. На следующий день я написал заявление в райвоенкомат, в котором изложил все обстоятельства, просил, чтобы они направили меня в армию. Вера Александровна передала его утром в отдел учета командного состава.
19 октября ко мне зашел Александр Волков, он спросил меня, удалось ли мне что-либо узнать о нашей дивизии. Я рассказал ему все, что узнал, мы поговорили с ним о нашей дальнейшей судьбе и расстались.
20 октября я стал чувствовать себя лучше и явился в райвоенкомат. Меня принял начальник стола учета командного состава. Он еще раз прочитал мое заявление, посоветовался с другим товарищем и сказал: «Направить бы его к коменданту города, да он ополченцев не берет. Переправим его на формирование на должность командира взвода во 2-ю школу». Я получил повестку, в которой значилось, что 23 октября я должен явиться на сборный пункт во 2-ю школу.
Школа эта была мне известна; находилась она за Марьинским рынком. Но куда я направлюсь потом, я не знал. Я получил два дня отдыха, в течение которых я, с помощью матери жены, восстановил свое здоровье. 23 октября 1941 года я в качестве командира 1-го взвода 2-й маршевой роты Дзержинского района города Москвы уже шагал в сторону Мурома для прохождения дальнейшей службы в запасных частях. Жаль мне было покидать Москву, но такова была судьба.
Я шагал впереди взвода, смотрел на целые дома, на нормальную жизнь, на природу и вспоминал только что пережитые мной события: Ельню, Волочек, Вязьму, генерал-майора Козлова, Волкова и Миняева, прекрасных патриотов из Смоленской области, которым я, как и многие тысячи мне подобных, был обязан жизнью и свободой.
Штабом 14-й запасной стрелковой бригады в Чебоксарах я был направлен в 39-й саперный запасный батальон в Буинск, на должность командира учебного взвода. Там прослужил с ноября 1941 года по март 1942 года, подготовив более 50 младших командиров.
Из запасной части я попросился на фронт, был в резерве МВО, а затем в МЗО (Московская зона обороны) на постройке укрепрайонов. Оттуда был направлен в расположение штаба железнодорожных войск для использования по моей воинской специальности (разрушение и восстановление железнодорожных мостов).
В штабе железнодорожных войск я выбрал направление на Крымский фронт. Весной 1942 года, будучи в Москве, я встретил А.В. Даркова, который рассказал мне свою необыкновенную историю, достойную пера художника. Тогда же я узнал, что Миняев перешел линию фронта и затем служил в 160-й стрелковой дивизии, которая сформирована в ноябре 1941 года из частей нашей дивизии, вышедших из окружения. Наиболее крупными из них были группы под командованием полковника Оглоблина и полковника Лебедева. Из миитовских ополченцев в дивизии осталось всего несколько человек.
В апреле я пережил трагическую смерть матери моей жены. Затем случилось радостное известие о рождении сына.
Начиная с мая 1942 года до сентября 1945 года я служил в железнодорожных войсках Красной армии, в составе которых на должности инженера-мостовика участвовал в восстановлении и постройке мостов на Северо-Кавказском,
