кого-то в такой толпе довольно сложно. Стив злился. Ему хотелось разнести клуб, а после задушить Роя на его обломках. Можно и наоборот. Не особо важно. Маккена стоял, облокотившись спиной о барную стойку и, как само собой разумеющееся, потягивал напиток из олд фешена.
— Ты в своем уме?! — обрушился на него Шон, минуя любые проявления приличия.
— А что такое?
— Давай так, если хочешь подохнуть, делай это в другом месте! Здесь, знаешь ли, это не предусмотрено программой!
— От чего? От колы? — Рой состроил невинное выражение лица и поднял стакан, демонстрируя Стиву.
— Если ты думаешь, я не знаю, кто и что пьет в моем клубе, ты ошибаешься! Дай сюда!
Не успел Маккена возразить, Шон вырвал у него напиток.
— Кола говоришь?! А почему она воняет виски?! А?!
— Ладно, — согласился Рой. — Один коктейль для девочек…
— Для девочек?! Да, здесь не виски колой разбавлен, а наоборот! Ты что, из меня идиота сделать хочешь?! Так не трудись! Я уже, раз до сих пор пытаюсь верить тебе! И сколько ты уже выпил таких суперкоктейлей для девочек?!
— Один…
— Один?! — взорвался Шон.
— За последние десять минут, — Маккена показательно потупил взгляд. — На двоих.
— Боги! — Стив обернулся, всплеснув руками. — Только не говори мне, что ты с музой! Хоть я и не психиатр, но диагноз опознать могу!
— Она лапочка, — улыбнулся Рой, но улыбка пьяно съехала на бок.
— Идем! Я сейчас убью тебя!
— Согласен, если перед этим трахнешь.
Стив затормозил и так и остался стоять, не оборачиваясь. Через минуту он все же повернулся. Медленно. Словно кроша взглядом пространство.
— Что-о-о? — спросил он, четко проговаривая каждую букву, а после, видимо, позабыл закрыть рот.
— Тесте…сте…сто…рон, — Рою никак не удавалось выговорить слово. — У меня в минус ушел жизненный статус…
— Ах, жизненный статус! — казалось, еще секунда и Шон снесет ему голову. — Шевели ластами! Я тебе сейчас такой жизненный статус устрою, ты до конца своих дней не забудешь!
Маккена тащился за другом, бесконечно останавливаясь, потому что все приветствовали его. Как только дверь захлопнулась, Рой пустился в обвинения.
— Ты не трахался со мной два месяца…
— Я не трахался с тобой два месяца?! — Стива захлестнуло негодование. — Я только тем и занимаюсь, что трахаюсь с тобой безостановочно! И, знаешь, что я тебе скажу?! Я больше не могу! Веришь?! Нет?! Не могу! Ты высосал всю мою жизнь! Ты замучил меня до полусмерти…
— Еще нет, — невинно улыбаясь, перебил Маккена.
— Ты вообще нормальный?!
— Нет. За это ты меня и любишь, — промямлил Рой, напирая на него. – Ну, давай. Ты же не хочешь, чтобы я сдох.
— Видно, ты хочешь, чтобы сдох я, — устало выдохнул Шон.
Рой целует. Делает спонтанно. Что-то шепчет невнятно и с придыханием. Легкий сладковатый запах алкоголя. Теплый. И тело, как сжатая пружина. Его чуть трясет от возбуждения. Стив понимает, что сам соскучился. До чертей собачьих соскучился. Слегка отступает назад, но это игра. Маккена отстраняется и смотрит. Чертова его эта привычка! Никогда не перестанет так делать! И лбом прижиматься не перестанет! Это настолько его, а еще Энди. Тот не мог не научиться. Стив готов отбивать нападение… или не готов? Без разницы, потому что это не имеет значения. Никогда не имело. Идеальные отношения. Вечные. Кто будет вести битву, не обсуждается. Разберутся по ходу. Всегда разбирались. Главное, оно началось. Рой нападает… А потом в конце садится и начинает никнуть. Разрядка организма тянет слезы. Их немного, но они емкие. Концентрированные. Выдержанные. Они почти густые, и в них пополам соли и отчаяния. А еще бессилие и тоска. Стив знает, из чего они состоят, и потому не спрашивает. Водоворот. Жернова. Маккена не сопротивляется. Он догрызет свои кости, потому что все остальное уже обглодал. Мучается. Убивается, и Шону из-за этого больно. Он не может помочь, потому что ничего уже не может. И у него такие же слезы, только он держит их внутри. Приковал цепями, а они рвутся. Это уже слишком, когда плачут двое. Двое мужчин. И пить Рой не перестанет. Да, ему нельзя, но… ему можно. Он и так, и так погибнет. Сердце в тонкой оболочке. Отчего лопнет? Где же ты, Энди?
— Нельзя любить человека настолько, чтобы позволить разорвать свою жизнь, — начал Стив, обнимая Маккену за плечо.
— Я не могу управлять этим. Чем дальше он от меня, тем сильнее это чувство. Я не перестану его любить и через год, и через десять лет. Если я еще живу то только потому, что надеюсь, он тоже живет где-то. Отдай мне записи. Пожалуйста.
— Не надо, Рой. Может быть, когда-нибудь позже, но не сейчас. Не сейчас. Я пожалел, что дал их тебе в первый раз.
— Дай мне записи! Они нужны мне сейчас. Правда, нужны. Я их не видел. Не тебе решать, буду я жить или нет. Вернись к своему великому параллельному принципу. Не окажись он в тот час на этом проклятом мосту, все было бы по-иному. Гораздо проще, и ты сам это знаешь.
— Ничего я не знаю, и знать не хочу!
— Не вмешивайся в судьбу…
— Что б тебе было сказать мне это десять лет назад, когда ты сидел на тротуаре?
— Я говорил, но ты ж не слушал. И Энди не слушал. Я тоже не хочу. Позволь и мне. Я выживу. Обещаю. Попробуй поверить.
— Ладно. Возьми.
Ранняя ночь. Сладкий запах остывающей земли. Предметы распухли и округлились под пышной юбкой туманных кринолинов. Тени стали диковинно-объемными. Темнота обволокла звуки, приглушив их. В студии мертвенно тихо. Даже легкий щелчок двери слышится гулко. Рой остановился на пороге и огляделся. Склеп по-прежнему необитаем. Даже луч от уличного фонаря на спинке дивана обморочно неподвижен. Ни запахов, ни звуков. Маккена уверенно прошел через гостиную и поднялся по лестнице. Картина. Желтоватый свет выхватывает из темноты изображение. Застывший в янтаре кусок прошлого. Прозрачно-бурые мазки справа около рамки как роспись того страшного дня. Чуть выше его собственной. Три теряющиеся полосы первой группы с положительным резусфактором. Кровь Энди. Пересохшие реки. Из них ушла жизнь, и лишь русла напоминают, что когда-то они были полнокровны.
Рой вставил в компьютер флэшкарту Стива. Материал грузится. До бесконечности вращается разорванный голубой кружок на мониторе, и компьютер словно сомневаясь, спрашивает, открыть ли содержимое папки. Файлы как страницы в книге лежат аккуратным столбцом. Дрожащими беспомощными пальцами Рой кликает на первое видео. Изображение мечется по экрану, потому что кто-то настраивает объектив. Клуб. Сцена. Энди. Мнется с ноги на ногу. Топчется. Нетерпеливо, как жеребенок, которому нужно резвиться. А вот и Стив. Чуть дальше. Наклонился, чтобы снять обувь. Он любит танцевать босиком. Сцену содержат в идеальной чистоте. Это закон. Изображение нечеткое. Кто-то никак не установит камеру.
— Выключите свет и дайте музыку! — кричит Шон и машет в сторону рукой. — Как картинка?!
— Минуту! — отвечает Майкл, и Рой понимает, кто оператор. — Сейчас приближу, а то вы как муравьи, раздавленные самосвалом!
Свет гаснет. Минутная темнота, и светильники взрываются веселыми переливами.
— Штатив устойчив?! — вновь спрашивает Стив. — Возьми пару крупных планов! Короче, твори!
— Обижаешь! — шутит Майкл. – Все! Готов!
Непонятное чувство разливается внутри Роя. Редкий сплав ревности, зависти и восхищения. Он непричастен, хотя мог бы быть. Эти двое… те, кого он любит больше всего на свете… потому, что не ты… Стив прав, потому что не он… Жизнь внутри его жизни, которую он не знал… чужая общая жизнь, переплетенная музыкой.
Движения, нанизанные на одну тонкую нить, которой они связаны. Двое. Они танцуют по очереди, словно вознося друг друга, а после по очереди уходят в тень, позволяя друг другу раскрыться. Когда Энди успел научиться так двигаться? Когда Стив успел вложить в него столько чувственности? Рой не дышит, словно это может спугнуть волшебство. Харизма Шона плещется через край. Он сзади, как обрамление своего полотна. Энди. В джинсах и выпущенной полурастегнутой рубашке. Босиком. Он танцует, и Маккена видит его душу. Ту, которую он не знал. Не видел. Не хотел видеть. Нет, в нем нет харизмы и шарма. Ни капли. Но эта чувственность. Она покрывает пространство вокруг него. Его идеальный мальчик. Его непадший ангел. Человек. Человечек. Эти двое, как черное и белое живут сейчас на сцене на контрасте. Энди отклоняется назад, опуская голову Стиву на плечо, и заводит за шею руки, а Шон расстегивает его рубашку, словно извлекает из оберток нечто хрупкое и прекрасное. Он крупнее парня и выше, и это дает возможность демонстрировать возбуждающее превосходство. Танец льется, течет, как шелковая ткань. Струится.
