лучших, что у меня были за долгое-долгое время. Мы остаемся в маленькой пещере, счастливые, у костра, и просто разговариваем. Мы разговариваем бесконечно. Большую часть разговора веду я, рассказывая ему о первых днях после того, как мы нашли отклик, и о том, как все было странно, и как он пытался научить меня охотиться, не понимая, что я была совершенно счастлива быть домохозяйкой. Я рассказываю ему о том, как впервые попробовала сырое мясо, о том, как случайно оскорбила усилия его матери устроить для нас праздничный ужин, о том, как была устроена наша маленькая пещера до того, как мы потеряли ее во время землетрясения. Я рассказываю ему обо всем, что приходит мне в голову, и готовлю еду, пока мы разговариваем.
Суп получается чудесный — густой, мясистый и насыщенный бульоном. Пашов съедает две тарелки и жадно смотрит на остатки, и я чувствую сладкую боль счастья, когда он крадет кусочек из моей чашки, когда я не смотрю. Я думаю, это похоже на то, как это было раньше. Моя пара очень любит поесть, а я люблю его кормить. Пирожки с мясом получаются менее удачными — у меня нет муки из семян, которую я обычно использую, и у меня нет своей сковороды. Я использую самую маленькую из тарелочек, и в итоге пирожки подгорают до чертиков с нижней стороны. Я не могу разогреть их настолько, чтобы они подрумянились снаружи, но Пашову, похоже, все равно. Он съедает каждое блюдо, как только оно снимается с огня, его глаза сияют от удовольствия. Он объявляет их своим вторым любимым блюдом, которое он когда-либо пробовал, но не говорит мне, какое первое.
Я подозреваю, что это сырое мясо.
Это отчасти вызывает у меня желание наброситься на него.
Но я не могу. Мне нужно притормозить. Я должна быть уверена, что у меня все в порядке с Пашовом 2.0, прежде чем снова прикоснусь к нему.
Тем не менее, это все равно чудесный день, и он вселяет в меня надежду на будущее.
ПАШОВ
— У тебя есть еще те маленькие пирожки? — спрашиваю я, облизывая пальцы и доедая остатки супа. — Думаю, что они очень подошли бы к сегодняшней погоде.
Стей-си бросает на меня укоризненный, ласковый взгляд.
— Вчера ты съел их все до того, как они остыли. Там не осталось ни одного.
— Не могла бы ты приготовить сегодня еще?
Ее смех сладкий и счастливый и наполняет меня теплом.
— Конечно, если ты возьмешь на себя мое шитье. — Она протягивает маленькую тунику, которую шьет для Пей-си. — Я должна доделать ее, пока он спит. Время дорого, ты же знаешь.
Слова Стей-си суровы, но ее голос дразнящий и легкий.
— Я найду тебе не-картошку и буду шить, а ты сможешь испечь для меня еще больше вкусных пирожков. — Я потираю живот и бросаю на нее свой самый умоляющий взгляд. — А потом ты сможешь рассказать мне еще больше историй о нас.
— Хорошо, — говорит она с застенчивым выражением лица. — О чем бы ты хотел услышать сегодня?
Я бросаю взгляд на своего маленького сына, спящего в корзинке в соседней комнате. Его глаза закрыты, и он сосет свой кулак, счастливый и довольный.
— Расскажи мне о Пей-си, — решаю я.
— И как ты хотел назвать его Шови? — Ее брови взлетают вверх. — Что наводит меня на мысль об анчоусах (прим. в английском схожие слова: «Shovy» и «anchovy»)?
Я хмурюсь, потому что не вижу, что плохого в этом имени. Всплывает воспоминание о том, как она скорчила такую же кислую гримасу, стоя у костра, с округлившимся от комплекта животом. В моей памяти она поворачивается, и я очарован округлостями ее бесхвостой попки. Теперь, когда она ждет ребенка, она стала больше, и мне это очень нравится.
Но затем эта мысль исчезает так же быстро, как и появилась, и я испытываю укол разочарования.
— Я скоро вернусь, — говорю я ей и, накидывая плащ, направляюсь к выходу из пещеры.
Оказавшись на улице, я глубоко вдыхаю свежий воздух. Сегодня прохладно, но снега нет. Пейзаж белый и нетронутый, вокруг ничего, кроме холмов, засыпанных свежим снегом, покрывающим низкорослые деревья, которые борются за солнечный свет. Я должен быть рад, что у меня остались воспоминания о том, как я был здесь. Я доволен, но в то же время обеспокоен тем, как быстро это снова исчезло из моей головы. Даже сейчас я пытаюсь вспомнить, что это было, но в голове пусто. Что, если я больше никогда этого не вспомню?
Хуже… что, если я продолжу что-то забывать? Что, если воспоминания, о которых рассказывает мне Стей-си, не сохранятся? Что, если я также не запомню этот день? Что, если мой разум подобен плетеной корзине с отверстием на дне? От этой мысли у меня сжимается сердце. Стей-си заслуживает пару с цельным умом, а не с дырявой корзинкой.
Встревоженный, я бегу трусцой к дальним деревьям. Я найду новую не-картошку, и она будет готовить мне, улыбаться и рассказывать истории. Я не буду думать ни о своем уме, ни о корзинах. Не сегодня. Я собираюсь насладиться сегодняшним днем.
Направляясь к деревьям, я вижу следы на снегу, и мои шаги замедляются. Я вытаскиваю свой охотничий нож и держу его наготове, но движения нет; что бы ни было здесь раньше, оно давно исчезло. Я осматриваю оставленные позади следы; снег такой глубокий, что это не более чем следы волочения, поэтому невозможно сказать, какое существо их оставило. Возможно, двисти. Или большой снежный кот. Однако, когда я добираюсь до деревьев, я вижу еще больше следов. Они огибают рощу деревьев, а затем направляются к гребню холма.
Я потираю подбородок, хмурясь от этого зрелища.
Именно здесь хранится запас замороженного мяса. Тайник находится у основания одного из тонких розовых деревьев, и на гладкой губчатой коре есть несколько зарубок. Зарубки сообщают охотникам, сколько добычи осталось в тайнике, и зарубка снова отмечается, если что-то взято из тайника. Это делается для того, чтобы голодающий охотник не тратил свое время на выкапывание мяса, которого там нет. Я провожу рукой по дереву, не обращая внимания на ощущение липкости. Зарубки проходят по всей длине коры, но большинство из них с двойными надрезами, что указывает на то, что тайник почти пуст. Я считаю насечки наверху, обозначающие мясо, — их четыре. В хорошем тайнике их двадцать или больше.
Но снег здесь густо взрыхлен.
Мне это не нравится.
Я принюхиваюсь к воздуху, но не чувствую запаха тухлого мяса или
