– Соскучился по мне, эльф? – сказал Кинтаро вкрадчиво, проводя пальцами по его груди, и впился губами в шею, засасывая нежную кожу самым безжалостным образом.
Тот всхлипнул, закатывая глаза и откидывая назад голову. Руки его бессильно упали, тело обмякло, но та его часть, которой завладела рука Кинтаро, болезненно затвердела. Возбуждение было болью. Кинтаро вызывал ее, и только он мог ее успокоить.
– Я тебя ненавижу, – выдохнул Итильдин, и Кинтаро отозвался, не отрываясь от своего занятия:
– Плевать. Главное, ноги раздвигай.
– Ублюдок, – пробормотал эльф и сорвался на стон, когда почувствовал внутри себя грубые, властные и при этом мастерски точные прикосновения пальцев.
– Сучка, – нежно шепнул Кинтаро, кладя руки ему на бедра и подтягивая эльфа к себе.
Потом Лиэлле вдруг оказался между раздвинутых колен Итильдина и начал его целовать, щекоча своими шелковистыми кудрями, и сознание эльфа снова отключилось, еще раньше, чем вождь эссанти взял его прямо так, на коленях, а криданский кавалер наклонился и пустил в дело свой умелый рот. Осталось только бесстыдное наслаждение, руки, губы, волосы, бедра, ноги, кожа, гладкая и мокрая от пота, повсюду брызги горячей влаги, твердая плоть внутри, твердая плоть снаружи, и нет никакой возможности вынырнуть из сладкого затмения. Не тогда, когда один твой любовник – утонченный и искусный аристократ, а второй – дикий ненасытный варвар…
И все-таки ни разу Итильдин не сдался Кинтаро без борьбы. Каждый раз, когда вождь грубо, по своему обыкновению, заваливал его на шкуры, властно целовал, тискал между ног, эльф начинал отбиваться. Правда, ни разу ему не удавалось продержаться дольше получаса. Стоило только Кинтаро облапить его и начать ласкать и покусывать в самых чувствительных местах, как эльф совершенно терял силы к сопротивлению, особенно если к варвару присоединялся коварный Лиэлле. Вдвоем они мигом превращали его в распутное существо, с воплями и стонами извивающееся на шкурах. Сопротивляться было абсолютно бесполезно – и все-таки эльф это делал. Последняя уступка его гордости, больше ничего не оставалось. Варвар раздражал его – каждым движением, каждым словом, каждым воспоминанием, которое вызывал в эльфе. Он ненавидел Кинтаро за ту власть, которую вождь эссанти имел над бывшим своим пленником, за все то прошлое и настоящее, что связало их странными узами, которые было невозможно разорвать, но которым эльф не хотел подчиниться.
Но ни разу он не сказал «нет». Ему нравилось драться с Кинтаро. Теперь у эльфа была привилегия посылать его к черту, выпутываться из его настойчивых объятий, награждать ударом или пинком, украшать синяками и ссадинами. Целуясь, они нередко прокусывали друг другу губы до крови, и во время оргазма эльф полосовал спину варвара глубокими царапинами. Глядя потом на эти следы, Итильдин испытывал странное удовлетворение. Это было своего рода реваншем за его былую беспомощность и покорность. Теперь Кинтаро не мог получить его без боя, и варвару никогда не надоедало играть в эту игру. Так же, как и эльфу. А Лиэлле не надоедало наблюдать. Итильдин все время чувствовал, как его возлюбленный смотрит на их возню горящими глазами с почтительного расстояния, выжидая, когда можно будет присоединиться. Когда же Кинтаро и Итильдин, выпустив пар, переключались на Альву и объединяли усилия, то за короткое время доводили его своими ласками до беспамятства. Эльф не уставал удивляться, какой нежный, горячий и чувствительный его Лиэлле.
И если его возлюбленному больше нравился прежний, сдержанный и бесстрастный Итильдин, с тихим голосом и безупречными манерами, это было незаметно.
– У тебя найдется кто-нибудь, кто отвезет письмо в Селхир?
Кинтаро перекатился на спину, чтобы взглянуть на Альву.
– Хочешь послать весточку своей стриженой подружке? Найдется, почему нет.
– А это не опасно? – подал голос Итильдин.
– Возможно, ты удивишься, но энкины и так знают, что рыжий жив и здоров, – довольно ехидно ответил вождь. – И не иначе как твой неудачливый поклонник тоже знает.
– Он не об этом, балда. Вдруг энкины перехватят твоего вестника? Они ведь наверняка следят за Селхиром.
– Не беспокойся, я не дурака пошлю, а настоящего воина. Такого энкинами не испугаешь.
– Ладно, убедил. Только пусть скорее отправляется. Лэй наверняка ему щедро заплатит, и я могу добавить.
– Все-то вы, северяне, о деньгах. Забудь, сладкий, в степи твое золото ничего не стоит.
– Ну да, вы натурой предпочитаете, – съехидничал Альва.
– Видишь ли, по нашему обычаю, вестник – это приятная и почетная обязанность, и посылают того, кто заслужил право отдохнуть, поразвлечься, ты понимаешь, о чем я?
Альва фыркнул:
– Вроде отпуска, да?
– Точно. Так каких мужчин предпочитает твоя леди-полковник?
– О, тут эссанти в пролете. Она любит сладких блондинов, в твоем племени вряд ли такие найдутся.
– Почему нет, – усмехнулся Кинтаро, вставая.
Он вышел из шатра и через четверть часа вернулся с молодым воином, при виде которого Альва просто остолбенел от изумления.
– А еще говорят, эльфы с людьми не скрещиваются, – сказал он, когда снова обрел дар речи.
– Лиэлле, он вовсе не похож на эльфа, это заметно по строению лицевых костей и скелета, – заметил педантичный Итильдин. – Кроме того, такой рост и цвет волос нехарактерен…
Не слушая его, Альва обошел воина кругом, бесцеремонно его разглядывая. Тот усмехнулся и принял более непринужденную позу, но ничего не сказал. Альва перевел глаза на Кинтаро.
– Ты хочешь сказать, что этот парень – эссанти? – спросил он с недоверием.
– Его зовут Рэнхиро. Он здесь родился, он знает оман эссанти. Он истинный воин племени.
– Я рад знакомству, доблестный кавалер Альва Ахайре, – сказал Рэнхиро на всеобщем и слегка поклонился, пряча улыбку.
Альва даже не стал делать вид, что смутился. Он приветливо улыбнулся воину, продолжая беззастенчиво на него пялиться.
Рэнхиро был почти так же высок, как Кинтаро, но поуже в кости, и к тому же еще довольно юн – не больше двадцати, а скорее, лет восемнадцать. Одет он был как кочевник, в кожаные штаны и мокасины, и носил такие же украшения, ожерелье и серьги из черного агата, но от эссанти в нем была только стройная мускулистая фигура, словно вылепленная лучшим столичным скульптором. Зато кожа была не бронзовая, а светлая – вероятно, от природы белая, а теперь тронутая легким загаром цвета топленого молока. И никаких высоких скул и слегка раскосых глаз, как у всех кочевников. Черты его лица были точеными, правильными, губы – нежными и пухлыми, как у девушки, глаза под мохнатыми ресницами напоминали цветом море: не то синие, не то зеленые. В общем, если бы природа чуть-чуть перестаралась, при взгляде на это лицо в голову приходила бы только одна мысль: «Какая куколка!» Но в глазах его и во всей фигуре была спокойная, уверенная сила воина. Такой, не изменившись в лице, выйдет на бой против десятка воинов – и наверняка одержит победу. Картину довершала грива светлых волнистых волос до пояса. Они выгорели на солнце до такой степени, что их можно было назвать белокурыми. Мечта романтической девицы. В столице из-за такой модели передрались бы все художники. А правитель Арислана не пожалел бы золота и драгоценностей, чтобы заполучить его в личную охрану.
