Читаем без скачивания Тавро - Владимир Рыбаков

Он пил водку, запивал пивом, а мысли все продолжали лезть на Олимп, кружили тяжелую голову: «И люди будут свободны и богаты — вот она истина». Мальцев даже сделал движение, будто собирал складки тоги. «Я буду счастлив и без околдовавшей меня француженки». Он был мощным и добрым, суровым и великодушным. Он был мир, и мир был в нем. Только немного икалось.

Звук пощечины привлек его внимание: на другом конце стойки молодой парень бил, кисля лицо, защищавшуюся ладонями женщину. В Союзе подобное зрелище было бы сразу окружено рассуждающей толпой: за что бьет, правильно ли, что бьет, сильно или слабо, и кто виноват. А потом вмешались бы — избиение само по себе не интересное зрелище, потому отвлекает. Здесь люди просто слегка отвернули лица и молча ждали конца… В Союзе, интеллигентничая, Мальцев поиграл бы в равнодушного или пресыщенного человека. Но в эту ночь ему стало до слез жалко этой бедной девушки, несчастного создания, беззащитного перед грубой силой. Он не допустит несправедливости.

Мальцев подошел и постарался, чтобы его французский язык был как можно более высокомерным:

— Что вы делаете? Вам не стыдно? Сейчас же прекратите!

К нему через стойку протянул руку бармен:

— Послушайте, не…

Мальцев, радуясь своему спокойствию, его перебил:

— Нет. Вы хороший парень. Так не мешайте. У нас в России не дают такой гадости происходить.

Он верил в эту минуту своим словам. Удары прекратились. Парень посмотрел с удивлением на Мальцева и сказал бармену:

— Ты, тебе не давали слова. Так закрой пасть. Затем Святославу:

— А ты, ублюдок, проваливай, пока могешь. Ты что, п…, может, хочешь, чтоб я те сломал зубы?

Он не смог выполнить свое предложение только потому, что был еще пьянее Мальцева… но он все же широко размахнулся. Драка пьяных всегда забавна своей бестолковостью. Противники падают от пустяка, встают, пытаются удержать равновесие и вновь, по-женски махая руками, бросаются друг на друга и бьют, едва ощущая получаемые и наносимые удары.

Мальцеву в конце концов удалось тюкнуть противника так, чтобы большой палец влез в ухо — после подобного удара человек обычно терял координацию движений. Но пары хмеля опять все попутали — молодой человек только закричал от боли, отскочил и выхватил из кармана рукоять, из которой с резким звуком выскочило лезвие. Оно бросилось к Святославовым глазам. Мальцев успел отпрянуть и нагнуться. Лезвие незаметно порезало кожу лба. Он схватил вновь поворачивающегося к нему противника за оба запястья, попытался свалить его с ног, но кровь со лба уже лилась на глаза. Мальцеву показалось, что он ослеп. Теперь его более не интересовала драка, только спасение жизни. Это желание вытеснило даже оставшиеся в нем обрывки мыслей и внутреннее рычание. Он молча и быстро сделал то, что до него делали и после него будут делать люди в подобной ситуации — откусил кончик носа врага, затем одновременно с его воплем ударил головой по ране и, когда, теряя сознание, молодой человек покачнулся, Мальцев, подскочив, добил его ударом ноги в грудь. Только после этого он осознал, что не ослеп.

— Что смотрите! Дайте хоть зеленки! Забывшись, Мальцев орал по-русски. Девушка парня закричала:

— Сволочь! Грязная сволочь!

— Блядь! — завизжал Мальцев.

Опять по-русски.

Внезапно посетители быстро пошли к выходу. Первой выскочила из кабака девушка, обругавшая Мальцева за то, что он ее спас от побоев. Он услышал потрошившую воздух долгую сирену. Ворвавшись, полицейские уставились на лежащего на полу вдоль стойки молодого человека, затем один схватил платком валяющийся нож, другой — плечо Мальцева.

— Это он?

Бармен нехотя кивнул. Его лицо выражало спокойное неудовольствие.

— Что произошло? Знаю, знаю. Ты ничего не видел, ничего не слышал… Ну?

Бармен продолжал молчать. Тогда полицейский подошел к Мальцеву:

— Ну, чего не поделили?

Мальцев не слушал, а если услышал бы — не понял. Он был скован старым страхом. «Хана… я ведь не хотел…». Безволие разом захватило все остальные чувства и одело их во все серое.

Оставалось ждать, пока его отправят куда следует. Оправдываться не имело смысла, тем более спорить или ругаться. Это тайное знание, о котором Мальцев долго не подозревал — до первого ареста… давным-давно, в какую-то эру — теперь вновь безразлично вышло, как палач, и заняло свое место. «Сколько дадут? Три или пять?» Святослав посмотрел лицо лежащего парня. «Семь лет дадут, не меньше». Мальцев мог быстро отрезветь, но решил не стараться.

Зэк в нем (он никогда не сидел, но нужно ли сидеть, чтобы в потрохах засел мудрый зэк) знал, как будто от начала новой истории человечества, что первые часы после перехода на полное государственное обеспечение бывают психологически самыми трудными — так что, если добрый Боженька подарил тебе тупое забвенье, не отказывайся от него.

Бармен с изумлением посмотрел на Мальцева, прочел обречение на его лице и не выдержал. Он быстро оглянулся и подозвал к себе полицейского:

— Слушайте, я не знаю, что теперь происходит с этим месье, почему он ничего не говорит, ничего не поясняет. Я вам скажу, но ничего не подпишу. Чтобы это было ясно — я ничего не подпишу. Вы уйдете, я останусь — а, — бармен указал пальцем на окровавленного парня на полу, — Жерар вернется и без носа будет еще злее. Так вот, этот месье — советский, и я его вижу впервые. Он просто не понял, так я понимаю. Жерар давал урок поведения Жаннет, ну той самой, что работает тут на углу, а месье, вероятно, чего-то не понял — иностранец — и вступился в ее защиту. Ну, Жерар психанул, вытащил перо… тогда и месье рассердился. Вот и результат. Вообще-то Жерар последнее время психовал по всякому пустяку, так что так и должно было рано или поздно кончиться… но я ничего, учтите, не видел, не слышал… и ничего не подпишу.

Полицейский кивнул головой и озабоченно обратился к Мальцеву, глядевшему на свои безжизненно висевшие руки:

— Вы не ранены? Простите, вы не ранены, плохо себя чувствуете?

— Нет, нет. Хорошо, хорошо.

— Вам нужно будет пойти с нами. Не беспокойтесь, не надолго.

Мальцев услышал новый вой и задрожал, будто к нему съезжаются со всего Парижа сотни, тысячи милиционеров. И вдруг чувство, заставившее тело задрожать, будто остановилось. Из памяти Мальцева стало выходить странное знание, утверждающее спокойно, что он — в безопасности. Мальцеву показалось, что пришло успокоение из-за того, что страх не усиливается. На деле страх уходил, съеживаясь под силой дружеского лица бармена, под теплыми интонациями в голосе полицейского. Мальцев еще не успел понять, что с ним происходит, как в нем уже начинала растекаться уверенность в безнаказанности.

Это было похоже на сказку, когда с узника сами падают узы. Мальцев случайно потряс головою, как раз когда мимо него проносили носилки.

— Так вы его, значит, не знали? И что он сутенер и хулиган, вы тоже не знали?

Мальцев поморщился, силясь понять, что за чепуху городит полицейский. Потом, через секунду, до него дошло:

— Как, значит эта, эта женщина…

— Проститутка.

— А он значит…

— Сутенер.

Лицо Мальцева взяла сильная оторопь, полицейские расхохотались, и он хохотал вместе с ними. Он понял, что смех полицейских не притворный, а его собственный не усиливает вины. Он, странное дело, знал уже, что вины нет и, главное, что это имеет большое значение.

В черном воронке полицейский похлопал его по колену:

— Так вы советский? Невесело там жить, а?

— Да, невесело.

— Да-а. Не беспокойтесь, он не сдохнет. Хотя вы его хорошо отделали. Это что, русский прием — откусывать нос?

Полицейский еле сдерживал смех — на лбу Мальцева красовался тонкий элегантный пластырь.

Мальцев нахмурился. Полицейский начинал его раздражать:

— Нет, человеческий. Я бы хотел поглядеть, что вы бы сделали на моем месте. Дал бы ему еще секунду — остался бы без глаз. Не у меня нож был.

Полицейский кивнул:

— На ваше счастье. Иначе…

Мальцев его не слушал. Он уже сдерживался, чтобы не обругать их всех, представителей власти. В его освобожденных чувствах само это слово — власть — означало теперь всего-навсего неприятное напоминание серых обязанностей.

Когда черный ворон остановился у полицейского участка, Мальцев нагло поглядел на окружающих его людей в форме и, чуть не пихнув одного из них, пошел резким шагом к входной двери. «Подумаешь, они меня еще благодарить должны. Освобождаю их от всяких альфонсов. Тоже мне!..»

За столом в кабинете сидел усталый человек в штатском. Он спросил безразличным голосом:

— Ну что, что такое? Ну?

Мальцев опешил. Ощущение беспомощности, от которого он успел отвыкнуть за несколько минут, возвращалось. В этом было повинно выражение «человек в штатском». Оно всегда для него означало злую волю при полной безнаказанности. Когда говорили: «Да был… в штатском» — означало, что дело нешуточное и, быть может, не закончится мелкими неприятностями, а — пропиской в клеточку. От человека, к которому приходил другой человек… в штатском — привычно отступали и отступались, без шараханий — так, как это делают со смертельно раненными товарищами.