Читаем без скачивания Сокол и Ласточка - Борис Акунин

Он слушал, кивая. Время от времени крестился, перебирал четки, шептал Имя Господне, а если она запиналась, ободряюще поглаживал ее по стриженой макушке.

Признавшись в том, что ничего не понимает в медицине и ужасно боится, вдруг кто-нибудь поранится или заболеет, Летиция горько расплакалась и больше уж не могла говорить связно. Всё всхлипывала, каялась в себялюбии, легкомыслии, обмане, и повторяла: “Что мне делать? Что мне делать?”. Прорвалось напряжение последних дней. Достаточно было всего нескольких участливых слов, чтобы внутренняя защита моей девочки дала трещину. Я подпрыгивал на койке, сочувственно клекоча. Капеллан издавал примерно такие же звуки.

Дав рассказчице выплакаться, он вынул из широкого рукава рясы платок и заставил Летицию высморкаться.

— Не казните себя. Вы прибегли к обману из благих побуждений. Если это и грех, то небольшой, а к небольшим грехам Господь снисходителен. Вы же Ему особенно милы, в том у меня нет ни малейших сомнений.

Монах лукаво улыбнулся:

— Не верите? Так я вам сейчас предъявлю неопровержимое доказательство Божьей милости. Знаете, кем был смиренный брат Астольф, то есть ваш покорный слуга, перед тем, как принял постриг? Университетским хирургом в городе Ренне.

Он засмеялся, радуясь ее изумлению.

— Если вы готовы учиться медицинским наукам, я буду наставлять вас.

Это, действительно, было чудо и дар Божий!

Летиция раскрыла рот, не в силах произнести ни звука, а я, наоборот, разразился радостным кличем.

— Попугай у вас глуповат, – заметил брат Астольф, несколько омрачив мое о нем впечатление. – Чего он испугался? А еще говорят, что птицы способны чувствовать настроение людей.

Моя питомица, увы, за меня не вступилась. Она даже не взглянула в мою сторону.

— Почему ни арматор, ни капитан не знают о вашем прошлом? – спросила она, еще не до конца поверив в такую удачу. – Врач и священник в одном лице! Любой судовладелец был бы счастлив заполучить подобного члена команды!

— Я больше не лечу людей. Вначале я пробовал совмещать старую профессию с новой, но врачевать тело и врачевать душу – вещи совсем разные, они плохо между собой совместимы. В конце концов мне пришлось сделать выбор в пользу миссии более важной. Ведь самые опасные болезни таит в себе именно душа. И нередко бывает, что ради ее исцеления приходится жертвовать здоровьем тела. Возьмите, к примеру, хоть обет целомудрия, который вынуждены соблюдать католические священники, дабы ослабить свою телесность и укрепить духовность. Это насилие над человеческой природой, за которое мы, представители духовного сословия, расплачиваемся недугами предстательной железы. – Францисканец засмеялся. – Но, уверяю вас, трудности мочеиспускания – малая плата за освобождение от уз чувственности. Кстати говоря, у нашего артиллериста Кабана застарелая аденома простаты. Он обязательно обратится к вам за помощью. Я научу вас делать лечебный массаж, это нетрудно. Гораздо тяжелее избавить мсье Кабана от болезненной алчности и врожденного недоброжелательства, главных недугов этого человека. Мэтр Салье по прозвищу Клещ страдает язвой желудка, от чего неплохо помогает шалфеевый декокт. Однако куда худшая язва, именуемая черствостью, разъедает не живот, а душу королевского писца, и тут, боюсь, помочь гораздо труднее.

Монах печально вздохнул и перекрестился.

— Знаете, сын мой (давайте я буду называть вас так, чтобы не сделать случайной оговорки при посторонних), я до того поглощен тайнами духовной природы человека, что начисто утратил интерес к его физической конституции. Ибо тут вечное, а там всего лишь тленное. Однако без искреннего интереса к тленному, к слабой плоти невозможно быть хорошим лекарем. Я дал обет во имя своего монашеского служения отказаться от служения врачебного. Иногда мне, увы, приходилось нарушать эту клятву, потому что очень уж всех жалко, но я верю и знаю, что молитва – средство более эффективное, чем целебные травы или кровопускание.

Я скептически покачал головой. Сомневаюсь, что чтением “Отче наш” можно облегчить мучительный зуд, возникающий при линьке перьев, или боль от укуса злой перуанской блохи. Отец Астольф будто услышал мое возражение и тут же на него ответил:

— Тот, кто умеет молиться по-настоящему, защищен и вооружен от всех напастей. Вот вы, дитя мое, в первый день очень мучились от качки. Я тоже, едва корабль отошел от берега, ощутил сильнейшую дурноту. Но заставил себя забыть о ней, погрузился в молитву, и морская болезнь отступила. Эта концентрация достигается многолетними усердными упражнениями. Вся сила души словно бы сжимается в кулак – нет, правильнее сказать: собирается в яркий луч. С его помощью можно преодолеть и обычную простуду, и мигрень, и что угодно, ибо этот луч – часть Силы Господней. Вливаясь в сей чистый источник, я становлюсь неуязвим.

А, ну это другое дело! Он говорил о медитативной концентрации – искусстве, которым в совершенстве владеют даосы и йоги. Я проникся к мудрому сенсею еще большим почтением. У этого святого старца мы с Летицией сможем многому научиться.

К первому уроку – из области не медитации, а медицины – капеллан приступил тотчас же.

Начал он с небольшой лекции об основах врачебной науки.

Он рассказал о Галене, чья концепция плефоры на века определила развитие европейской медицины. Согласно учению великого грека, все болезни происходят из-за переизбытка того или иного гумора – внутреннего сока, каковых в теле имеется четыре: кровь, флегма, желтая желчь и черная желчь. Поддержание их в равновесии – лучшая гарантия здоровья. Если же баланс нарушен, восстановить его можно посредством одного из четырех действий: очисткой кишечника, голоданием, понуждением к рвоте или кровопусканием.

От основ брат Астольф перешел к азам анатомии.

Летиция разложила на коленях тетрадь, пристроила на пушку чернильницу и усердно записывала. Я тоже слушал очень внимательно – не столько для самообразования (я являюсь сторонником не западной, а китайской медицинской теории), сколько для удовольствия. Пожалуй, главное наслаждение бытия – внимать речам ученого мудреца, о чем бы тот ни вещал.

Время летело незаметно. Однако надо же было случиться, чтоб именно во время этого первого урока произошел первый несчастный случай, без которых не обходится никакое плавание.

Инцидент был сравнительно мелкий – один из матросов замешкался при натягивании каната, и недотепе затянувшимся узлом оторвало указательный палец. Но когда к нам в каюту привели орущего благим матом человека, у которого хлестала кровь, Летиция ужасно испугалась.

Из-за откинутого полога на нее смотрело множество глаз. Был там и мрачный Дезэссар, буркнувший:

— Сделайте что-нибудь, раз уж вы лекарь.

Не знаю, что было бы, если б не Астольф.

— Все замолчите! – строго сказал он. – Доктор будет делать свою работу, а я стану молиться, чтобы Господь облегчил страдания брата нашего Коряги.

Так звали матроса, потому что его лицо было изрыто оспой и несколько напоминало древесную кору.

После этого, молитвенно сложив руки и закатив глаза, монах нараспев заговорил по-латыни:

— Спокойно, дитя мое. Делайте, как я скажу, и все будет хорошо… Велите дать ему кружку рома, чтоб притупить боль.

— Влейте в него рома! Живо! – крикнула Летиция по-французски. Она была бледнее изувеченного матроса, но голос у нее не дрожал.

— Теперь пусть его посадят на стул и крепко возьмут за руки и за ноги… Очень хорошо. Вылейте на рану рому, чтобы избежать заражения.

— А-а-а-а-а!! – заорал Коряга, но ему не дали вырваться.

— В зубы – пулю, не то мы все оглохнем…

Обливающийся холодным потом матрос закусил кусок свинца.

— Выдвиньте ящик с хирургическими инструментами. Возьмите вон те щипчики, маленькие… Нужно вынуть из раны мелкие осколки кости, иначе случится нагноение. Отлично! – одобрил капеллан действия лекаря, не обращая внимания на стоны раненого. – Снова полейте ромом… Учили ли вас вышивать?

— О да, – глухо ответила Летиция. – В пансионе (пo-латыни получилось “in gymnasium”) мы только этим и занимались.

— Так представьте, что вышиваете гладью. Берите иголку и нитку. Стежки не должны быть слишком частыми.

Здесь Астольф перешел на французский, обратившись к Коряге:

— Перестань орать, сын мой. Ты мешаешь мне молиться.

Еще через минуту операция была закончена. Лекарь залепил рану мхом и обвязал тряпкой.

— Ну вот и всё, – объявила моя девочка с небрежным видом. – Пустяковое дело.

Капитан за шиворот вытащил Корягу в кубрик, пригрозив:

— Будешь ворон считать, я тебя в следующий раз не к доктору отправлю, а велю линьками выдрать!

И удалился, не сказав Летиции ни слова.

Зато один из старых матросов, столпов корабельного общественного мнения, прошамкал беззубым ртом: