Читаем без скачивания Вышли из леса две медведицы - Меир Шалев

Но когда я была еще маленькой девчонкой, он ездил туда сам и иногда брал с собой Довика и меня. Мы оставляли джип в тени дубов на обочине дороги и поднимались вслед за дедом по дну вади. Он учил нас, как узнавать, как находить и как собирать семена диких цветов. В период цветения он втыкал рядом с ними тонкие высокие прутики, чтобы отместить, потому что потом, когда семена созревают, растение уже совсем сухое и его трудно найти среди других. Иногда он прикреплял к этим прутикам еще и ярлычки — записки, в которых указывал некие особые свойства: например, цикламен с более глубоким, чем обычно, оттенком, или анемон с особенно большими цветами, или алцея, более темная, чем всегда, или морской лук, который год за годом расцветал раньше срока.

Мы переходили от метки к метке, от прутика к прутику, подбирали семена и клали их в бумажные мешочки — семена нельзя класть в нейлон, они в нем плесневеют, — и внутрь мешочков вкладывали записки с названиями. Дедушка Зеев узнавал семена и плоды всех растений с той же легкостью, с какой узнавал их цветы, но делал это так, чтобы и мы учились и узнавали. Иногда он даже устраивал нам викторины — раскладывал на столе разные семена и требовал, чтобы мы называли, к каким растениям они относятся: лилово-коричневые семена цикламена, которые, даже высохнув, сохраняли следы аромата, и семена анемона, завернутые в пух, который разносит их по ветру, и семена лютика, этакие золотистые крошки, которые нужно помять между ладонями, чтобы отделить от конца стебля, и желтовато-скользкие семена голубого василька, которые выскакивают из сухого плода, когда его сжимают между пальцами, и семена льна, тоже скользкие и маслянистые, но меньше и темнее, и семена морского лука, похожие на мелкие черные крошки. И как отличить семена мака от семян львиного зева, семена шафрана от семян гладиолуса и агростемму обыкновенную от агростеммы изящной, семена которых почти одинаковы, хотя у второй — ядовиты.

В конце такого похода по вади мы возвращались к дедушкиному большому харуву, который каждый раз заново удивлял нас тем, какой он большой, густой и зеленый, усаживались поесть в его тени, и дедушка Зеев объяснял нам, что в природе большое значение имеют случай и удача. Слой земли на горе очень тонкий и скудный, порой — всего несколько сантиметров толщины, а под ним — меловые скалы. Но этому харуву подыграл случай — так он сказал, — и он пророс в хорошем месте, в глубокой земле, а русло вади доставляло ему много воды и каждый зиму прибавляло еще немного земли. Большие скалы вокруг него не подпускали к нему коров и крапиву, которые имеют обыкновение собираться под такими большими харувами и оставлять большие кучи навоза на земле и жгучие пузыри на коже. Дедушка Зеев говорил, что только в мошавах и кибуцах думают, будто у коровьего навоза хороший запах, и даже прославляют его в песнях. У нас в поселке выросли настоящие крестьяне, и они хорошо знают, что всякое дерьмо воняет, даже если это навоз социалистических телят и сионистских коров.

Мы нередко находили там окурки, золу костра, следы незваных гостей. Довик сердился: «Кто им разрешил сидеть под нашим харувом?!» Но дедушка Зеев проявлял в таких случаях неожиданную снисходительность: они, вероятно, не знали, что этот харув наш, говорил он и даже похваливал костры этих неизвестных людей за то, что они маленькие, аккуратные и разложены точно на остатках своих предшественников. Это говорит о том, что эти люди в полном порядке, выносил он свой приговор и добавлял, что харув принадлежит не только нам и им, но также птицам, в нем живущим, и муравьям и козам, которые едят его плоды, и даже змеям и ящерицам, живущим между скал в его тени.

Он собирал несколько хворостинок, учил нас разводить огонь и разжигал маленький костер точно на том месте, где другие разжигали ему подобные. Довик тут же усаживался на «царском троне», но дедушка заставлял его немного подвинуться и дать мне сесть рядом.

— Здесь достаточно места и для Руты, — говорил он и доставал из своей сумки огурец, и сыр, и хлеб, и колбасу, и маслины, и чеснок, и зеленый острый перец. Ставил на огонь маленький чайник, готовил нам чай и всякий раз заводил разговор о соседней пещере, которая когда-то была жилищем первобытного человека.

— Иди, загляни туда, — говорил он Довику, — может быть, он дома, тогда мы пригласим его присоединиться к нашей трапезе.

Довик бежал к пещере, заглядывал туда и каждый раз кричал:

— Его здесь нет!

— Очень жаль, — говорил дедушка Зеев, — мы могли бы поучиться у него, как зажигать огонь с помощью кремня, а не спичек или зажигалки. — И какая-то искренняя тоска звучала в его голосе — не тоска археолога или историка, а сожаление мужчины, который ищет себе товарища по плечу.

Бабушка Рут была еще жива в те дни, но растил нас именно он. Она присутствовала в доме, но ее не было в нашей жизни. И это можно было почувствовать даже в бутербродах, которые она готовила нам в школу. В них были все необходимые составляющие: и свежие помидоры, и яичница с сыром, — но дедушкины давленые маслины, и твердый сыр, и огурец, и острый перец были намного вкуснее и живее, чем у нее. Иногда она пыталась завязать с нами разговор. Обычно ей это не удавалось, но один раз я увидела, что она неподвижно сидит на ступенях кухонной веранды, и спросила ее, что она делает.

— Я скучаю, — сказал она.

— По ком?

— По моим детям, которые упорхнули из дома, как только научились летать. — И добавила: — От него и из-за него, как и я пыталась сделать.

Она объяснила мне, что здесь, в нашей мошаве, есть такие хамулы, которые всегда держатся вместе, все на том же участке земли, хотя не перестают ссориться друг с другом, а есть такие, как у нас, из которых дети разбегаются по всему свету, и поди знай, что лучше.

Дедушка тоже говорил с нами на ту же тему — о потомках, отделяющихся от дома, и потомках, остающихся в нем, — но он делал это с помощью забавных примеров из жизни растений, противопоставляя тех, что рассеивают свои семена, тем, у которых дети остаются дома — так он говорил с неожиданной для него мягкостью, — возле отца с матерью.

Он показывал нам, что растения, которые посылают своих детей вдаль, снаряжают семена всевозможными хохолками и крылышками, чтобы они могли лететь по ветру, или же колючками, крючками и волосиками, чтобы ухватиться за шкуру животных, которые унесут их из дома, или же производят такие плоды, которые будут съедены животными и, пройдя через их кишечник, выделят потом семена в каком-нибудь другом месте. Но те, которые хотят удержать детей дома, поближе к себе, высаживают семена рядом с собой. «По-настоящему высаживают», — сказал он, и показал: цикламен, например, пригибает свой стебель к земле, и благодаря этому его семена падают совсем рядом с ним. А у люпина есть такая пружинка в стручке, и когда стручок высыхает, он лопается и эта пружинка выбрасывает семена на расстояние одного-двух метров. А мак держит свои маленькие семена внутри похожего на солонку плода, в котором есть отверстия, и, когда подует ветер, эти семена падают на землю, как соль на салат. Но вот крестовник разбрасывает свои семена далеко-далеко, невесть куда.

И все это потому, что цикламен говорит себе в душе (он так и сказал — «говорит себе в душе»): «Если мне удалось прорасти в этом месте, вырасти и произвести клубень, листья, цветы и семена, значит, это хорошее место и моим детям тоже стоит расти здесь». Но и у крестовников есть своя логика: «Здесь хорошо, дети, действительно хорошо, но там, за горой, возможно, есть место намного лучше». И они отправляют своих детей туда: «Хватит прижиматься к отцу и матери. Идите, попытайте свою судьбу. Познакомьтесь с новыми местами и с новыми людьми, поборитесь, пообвыкните, а кроме того — ну сколько же потомков и сколько поколений может прокормить один и тот же кусок земли, даже очень хорошей земли?»

Сойка крикнула с дерева. Дедушка Зеев поднялся, подобрал камень с земли и бросил его в листву. Сойка вспорхнула и исчезла. Он терпеть не мог соек. Я, кажется, уже рассказывала вам, что когда-то он даже стрелял в них из своего старого ружья. Сначала я не понимала, что он имеет против них. Может быть, ему были неприятны их вопли посреди дня, может быть — их легкомыслие и несерьезность, их воровские повадки, подражания и шалости, а может, его просто раздражал тот маленький нахальный хохолок, что у них на макушке, и это синее пятно посреди крыла, — что это за пятно, в самом деле?

Хаим Маслина, идиот, сын наших соседей, который учился в одном классе со мной, рассказал мне историю, которую слышал от своего деда, Ицхака Маслины, не меньшего идиота: «Когда они были молодыми, твой дед стрелял по каждой сойке, которую замечал в поселке, и понемногу всех их перестрелял насмерть. Друзья и родственники этих соек, тут, на холмах и в других местах, узнали об этом, и поэтому в нашем поселке сойки до сих пор не водятся. — И добавил: — Может, они вернутся, когда твой дед умрет?»