Спектор пытался говорить так, будто эта перспектива его не пугала. Вся ситуация становилась все более странной.
Хирам устроил прием в своем многокомнатном номере в «Мариотте». Предполагалось, что к нему заглянет Грег, и потому в помещение набились делегаты от Нью-Йорка и их родственники. В большинстве номеров, куда заходил Тахион, воняло сигаретным дымом и давней пиццей. В этой тоже воняло дымом, но вот на подносах, предусмотрительно расставленных в комнатах, стояли крохотные киши и пирожки. Тах схватил штучку – и рассыпчатое тесто взорвалось у него во рту, быстро сменившись чудесным вкусом грибной начинки.
Стряхнув крошки с пальцев и лацканов пиджака, Тах потянулся и похлопал Хирама по плечу. Массивный туз был одет с присущим ему вкусом, однако под глазами у него набрякли темные мешки, а кожа имела нездоровый вид влажного теста.
– Только не говори мне, что ты успел пробраться на кухню и все это приготовить! – поддразнил его Тахион.
– Нет. Но мои рецепты…
– Так я и подумал. – Тахион наклонился и уголком носового платка смахнул крошку, прилипшую к лакированной туфле. Выпрямившись, он уже собрался с духом. – Хирам, ты в порядке?
Ответ вырвался резким выдохом:
– А что?
– Ты выглядишь нездоровым. Зайди попозже ко мне в номер, я тебя осмотрю.
– Нет. Спасибо, но не надо. Я в порядке. Просто устал.
От улыбки его широкое лицо пошло морщинами, словно их резко прорисовал художник-мультипликатор.
Тахион протяжно выдохнул и, качая головой, проводил взглядом Хирама, поспешно направившегося здороваться с сенатором Даниэлем Мониганом. Инопланетянин прошелся по номеру, пожимая руки (даже спустя столько лет этот обычай не переставал его удивлять). На Такисе существовало только две крайности: ограниченный контакт, поскольку телепаты нечаянные соприкосновения считали отвратительными, или крепкие объятия близких друзей и родственников. Оба варианта на Земле вызывали проблемы. Легкое прикосновение воспринималось как высокомерие, а крепкие объятия будили в мужчинах подозрения в гомосексуальных домогательствах. С этими мыслями Тахион наблюдал за тем, как его обтянутая перчаткой рука снова и снова тонет в жадно сжимающихся пальцах хватающих его руку людей.
На диванчике, поставленном под одним из окон, сидел мужчина в окружении трех смеющихся женщин. Самая юная сидела у него на коленях. У него за спиной стояла ее сестра, наклонившаяся, чтобы обвить его шею руками. Рядом на диване пристроилась хорошенькая седовласая женщина. Ее темные глаза ласково смотрели в лицо мужчины. В этой сценке ощущалось необычайное тепло, затронувшее пустоту, которую Тахион ощущал в собственной жизни.
– Ну же, папа! – просила младшая, – всего один небольшой монолог! – Ее голос чуть изменился, приобретая звучность и глубину. – «Скажи ты мне, что сообщить хотел… Коль речь твоя общественного блага Коснется, и ты выбор мне предложишь Меж честью или смертью – выбор мой, Поверь, недолго ждать себя заставит: Я честь люблю, то знаете вы, боги, И к ней любовь сильнее страха смерти!»[1]
– Нет, нет, нет!
Мужчина сопровождал каждое слово решительным качанием головы.
– «Юлий Цезарь», наверное, не лучший выбор для съезда политической партии, – негромко сказал Тахион. На него устремились четыре пары темных глаз. Мужчина почти тут же отвел взгляд, и его пальцы нервно прошлись по пронизанной сединой бороде. – Извините за вмешательство, но я невольно вас подслушал. Я Тахион.
– Джон Дэвидсон. – Мужчина представил женщину рядом с собой. – Моя жена, Ребекка, и мои дочери, Шила и Эди.
– Счастлив познакомиться.
Тахион прикоснулся губами к тыльной стороне трех женских рук.
Эди засмеялась, переводя взгляд с отца на сестру. Вокруг небольшой группки так и кружили эмоции. Тут под поверхностью скрывалось нечто такое, что Тахион не мог уловить, но скрывалось намеренно. У людей бывают секреты, а то, что Тахион обладает способностью их узнавать, еще не означает, что он имеет на это право. А еще одним уроком, усвоенным за сорок лет на Земле, была необходимость фильтрации. Какофония необученных человеческих разумов быстро свела бы его с ума, если бы он не скрывался постоянно за щитами.
– Теперь я вас узнал, – сказал Тахион. – В «Кукольном доме» вы были великолепны.
– Спасибо.
– Вы – делегат?
– О боже! Нет! – Тут пожилая женщина засмеялась. – Моя дочь Шила стала нашим представителем.
– Папа немного циник в отношении политики, – пояснила старшая из сестер. – Нам повезло, что он вообще согласился приехать.
– Присматриваю за тобой, юная леди.
– Он считает, что мне все еще десять лет, – поведала она такисианцу, подмигивая.
– Отцовская прерогатива. – Дэвидсон смотрел на Тахиона так пристально, что тот задумался, не решил ли этот отец адресовать ему предостережение: «Только тронь моих дочерей – без яиц останешься!» Ради развлечения Тах решил пойти чуть дальше. Адресовав красивым дочкам Дэвидсона сияющую улыбку, он спросил: – А нельзя ли мне пригласить всех леди Дэвидсон завтра на ленч?
– Сэр! – сурово ответила Шила, хотя глаза у нее смеялись. – Ваша репутация всем известна!
Тах прижал ладонь к сердцу и пролепетал:
– Ах! Моя слава, моя злополучная слава!
– Вы ею довольны, – заметил Дэвидсон, и взгляд его выразительных глаз стал каким-то странным.
– Возможно, это нас с вами объединяет, мистер Дэвидсон?
– Нет. О нет, не думаю.
Под негромкие вежливые фразы Тах двинулся дальше. Он ощущал взгляд, буравивший ему спину, но оглядываться не стал. Поощрять этих милых девушек не следует. Он обречен на то, чтобы их разочаровать.
17.00
Грег, конечно же, в свое время сделал большинство кандидатов своими марионетками. Это не представляло особой сложности. Грегу достаточно было просто на несколько секунд к ним прикоснуться. Долгого рукопожатия вполне хватало: Кукольник успевал воспользоваться мостиком и заползти в голову другого человека, а там бродить по пещерам скрытых желаний и эмоций, пробуждая к жизни всю имевшуюся там грязь.
После того как связь была установлена, Грег больше не нуждался в физическом контакте. Достаточно было марионетке оказаться в нескольких сотнях метров – и Кукольник совершал прыжок.
Грег искусно использовал Кукольника в ходе кампании, заставляя кандидатов спотыкаться при ответе на какой-то вопрос или слишком резко и открыто высказывать свои позиции. Он делал это до тех пор, пока в конце процесса выдвижения кандидатов Гимли не начал вмешиваться, сделав Кукольника слишком непредсказуемым и опасным.
Но, даже имея удобный шанс, он не тронул Джесси Джексона. Преподобный был харизматичен и решителен и к тому же оказался прекрасным оратором. Грег даже восхищался преподобным: в ходе кампании он один был столь открыто прямолинеен, совершенно не опасаясь делать смелые заявления. В отличие от остальных Джексон был идеалистом, а не прагматиком. Это работало против него.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
