Читаем без скачивания Обольщение. Гнев Диониса - Евдокия Нагродская

– Я берегу мой коралл, – настойчиво продолжает Лулу. – Папа говорит, что ты, мамочка, разлюбишь меня, если я его потеряю.

– Какие глупости, моя деточка! Папа шутит! Я никогда тебя не разлюблю.

– Папа мне рассказывал… Папа зимой, по вечерам, часто рассказывает мне сказки…

– Лулу, вылезай-ка из ванны, – просит Старк.

– Сейчас, папочка. Вот папа и рассказывал, что когда Бог ему дал тебя, он тебе подарил эти три коралла, а вокруг были розы… Это было ночью, папа? Ты что-то говорил про звезды и про луну?

– Довольно болтать! Сейчас же вылезай! – требует Старк нетерпеливо и слегка краснеет.

– Что за странными фантазиями вы набиваете голову ребенку! – говорю я укоризненно, вытирая Лулу мохнатым халатиком.

Старк идет к шкафу достать белье для ребенка. Я не вижу его лица, но в голосе его слышится смущение.

– Зимой я провожу почти все вечера вдвоем с ребенком, быть может, я и фантазировал вслух, ведь прошлое иногда невольно вспоминается.

Я молчу и через минуту обращаюсь к Лулу:

– Теперь ты чистенький и сухой. Папа, дайте нам чулочки.

Старк подает мне маленькие носочки, и мы начинаем обувать Лулу.

Старк стоит на коленях, я сижу на диване рядом с Лулу.

– А третье зернышко папа носит сам. У меня побольше, у тебя поменьше, – вытаскивает он мою цепочку, – а у папы такое же, как твое. Покажи, папа.

– У меня его сейчас нет! Надевай, надевай твои чулки.

– А где оно?

– Отстань, Лулу, я его потерял, – говорит Старк нетерпеливо.

– Папочка, папочка! Зачем ты его потерял?! – всплескивает Лулу руками. Он готов плакать.

– Нет, Лулу, папа шутит, он не потерял. Встань, я застегну тебе платьице.

– Нет, нет, он потерял, а то он всегда носит, – и Лулу заливается горькими слезами.

– Да покажите вы ему этот коралл, если он есть у вас, – говорю я с досадой. – Сами разводите сентиментальности, вот вам и результаты.

Старк молчит. Глаза его опущены, губы сжаты. Лулу рыдает.

– Что за глупое упрямство! – восклицаю я и, видя тонкую золотую цепочку на его шее, решительно засовываю руку за его ворот. Что это? Воспоминание забытых ощущений? Власть этого красивого тела? Моя рука невольно сжимается на его груди. Минута… я опоминаюсь, выдергиваю цепочку и говорю с притворным смехом:

– Вот Лулу! Вот, папа шутил, его коралл цел. Лулу сразу переходит от слез к бурной радости.

С еще не высохшими слезами он скачет по дивану в не-застегнутом платье.

Это была одна секунда. Но Старк поймал ее. Он поймал выражение моего лица.

Господи! Что теперь будет? Ведь я дала ему уже не надежду, а уверенность.

Пока я ловлю Лулу и застегиваю ему платье, Старк смотрит на меня знакомым мне взглядом полузакрытых глаз.

Я беру Лулу и, что-то болтая, быстро выхожу из комнаты.

Весь день я была в странном состоянии.

Неужели я могу опять испытать это чувство? Неужели я только животное – и больше ничего? Мое увлечение Старком, мою измену Илье я могла оправдать тогда поэзией этой любви, «языком богов», на котором со мной заговорили.

А вот вчерашнее чувство чем я оправдаю? Да что вчера? Я сегодня поймала себя. Забыв всякую осторожность, я сегодня утром смотрела на Старка и хотела его губ. Это не прежнее острое чувство, а что-то ноющее, томящее, пьющее. Слава богу, что он не заметил этого взгляда. Впрочем, я вчера выдала себя с головой.

Прощаясь, он поцеловал мою ладонь таким долгим поцелуем, что я выдернула руку.

Что же мне делать? За себя я не боюсь нисколько, но ведь это новые сцены. Уехать? Неужели оставить Лулу? Я не могу.

– Татьяна Александровна, – спрашивает меня Латчинов во время нашей сиесты после завтрака, – что произошло между вами и Старком, если это не секрет?

– Так, ничего, Александр Викентьевич!

– Простите, друг мой. Бестактно задавать такие вопросы, но вы сами виноваты, вы избаловали меня вашей откровенностью.

– Я, может быть, очень хочу быть откровенной с вами, да мне стыдно.

Он молчит.

– Стыдно! – восклицаю я со злостью. – Я сердилась на вас, что вы подавали надежды Старку, а вчера сама… сама… страшно наглупила.

Я швыряю платьице Лулу, которое вышиваю.

– Я пришла к заключению, что я какое-то животное, мне стыдно самой себя, но вы в этом отчасти виноваты.

– Простите, Татьяна Александровна, я ничего не понимаю.

– Я вчера совершенно неожиданно, на одно мгновение почувствовала страсть к Старку, и он это заметил.

– При чем же тут я? – спрашивает Латчинов с болезненной улыбкой.

– Помните наш недавний разговор? Я думала, что Старк ко мне совершенно охладел. Вы разуверили меня, а я скажу словами Жени: «Я, мол, ничего и не замечаю, а начнут подруги говорить, я и начинаю плести!»

– Так в чем же дело? – поднимает голову Латчинов.

– Да в том, что теперь пойдут такие сцены, что хоть вон беги, хуже прежних!

– Я заметил это, – тихо говорит он, опять опуская голову.

– Когда?

– Сегодня утром. Я нечаянно поймал ваш взгляд, когда вы смотрели на Старка.

Я краснею и закрываю лицо.

– Если бы вы знали, Александр Викентьевич, до чего я сама себе противна, но этого более не повторится.

– Почему? Разве с этим можно бороться?

– И это говорите вы! Такой сдержанный, такой уравновешенный!

– Татьяна Александровна, иногда сдержанность и уравновешенность происходят только от спокойствия отчаяния, когда человек останавливается перед глухой стеной. Но перед вами легкие ширмы, их стоит толкнуть…

– Да я не хочу их толкать, мне этого не надо, это одни мгновения, которые мне досадны и неприятны.

– Чем больше я вас слушаю, друг мой, тем более утверждаюсь в своей теории.

– В какой теории?

– Позвольте мне вам ее изложить в другой раз. А теперь я вам советую… Могу я посоветовать? Осчастливьте вы Старка, и дело с концом.

Он закрывает глаза и откидывает голову.

– Вы шутите, Александр Викентьевич?!

– Нимало, друг мой. Разве вы не испытали, как любит этот человек? Я не поверю, чтобы вы вспоминали о нем с отвращением, я даже уверен, что вы иногда хотели бы пережить иные мгновения.

– Александр Викентьевич, вы, кажется, забыли, что я жена Ильи и что я его люблю.

– Я в этом не сомневаюсь ни минуты, но это вам не помешало когда-то…

– Постойте. Тогда мне казалось, что я люблю Старка, а теперь я вижу, что это одна простая чувственность.

– Дайте ему хоть это, он теперь и этим будет счастлив.

– А Илья?! Вы ведь знаете, что после всей этой истории и смерти матери вдобавок он нажил болезнь сердца. Вы знаете, что он теперь одинок и живет только мной и для меня. Он любит меня, верит мне, отпуская меня сюда.

– Он вам не верит.

– Что?

– Он вам не верит, он только покоряется, чтобы не совсем потерять вас.

– Этого не может быть! Я чиста перед ним!

– Я не сомневаюсь в этом, да он-то не верит. Ошеломленная, я пристально смотрю на Латчинова. Лицо его по-прежнему спокойно, глаза закрыты.

– Вспомните, вы сами рассказывали, что перед вашим отъездом он предложил вам взять ребенка. Он понял свою ошибку. Он ссылался на то, что вам приходится надолго уезжать, что он видит, как вы тревожитесь и скучаете в разлуке с вашим сыном. Вы отвечали, что не имеете ни юридических, ни нравственных прав отнять ребенка. Вы поцеловали его руку, вы растрогались величием его жертвы. Вы не поняли, Татьяна Александровна! Соглашаясь видеть постоянно около себя вашего ребенка, он выбирал себе менее тяжкие муки, чем те, что он испытывает в ваше отсутствие, представляя себе вас в объятиях отца этого ребенка.

– Что же мне делать, если это правда? Что делать? – восклицаю я с отчаянием. – Но я докажу ему, что это неправда!

– Чем вы это докажете? Полноте, вы только расстроите его и наведете на худшие подозрения.

– Что же мне делать? Я не хочу тревог и мук для Ильи! Александр Викентьевич, дорогой, научите, что мне делать? – молю я, хватая его руки. – Научите, что делать?

– Солгите ему.

– Кому?

– Вашему мужу. Солгите, что у Старка есть сожительница, которую он обожает, но жениться не хочет, не желая дать мачеху ребенку. Скажите это вскользь, в разговоре, а потом развейте с некоторыми подробностями.

– Я не умею лгать Илье, Александр Викентьевич, он догадается, – я качаю головой.

– Хотите, я солгу за вас? – предлагает Латчи-нов. – Я собираюсь в Россию по делам, заеду погостить в деревню и совершенно успокою Илью Львовича на этот счет.

Я молчу.

– А нет другого выхода?

– Я не вижу. Вы ведь не согласитесь пожертвовать ребенком?

– Никогда!

– Значит, ложь необходима. Нельзя же, в самом деле, медленно убивать человека.

– Вы правы! Поступайте так, как вы находите лучшим, вы всегда умеете все устроить. Недаром я называю вас нашей доброй феей.

– Я поступаю так, как мне кажется правильным… Мне хочется, чтобы кругом меня никто не страдал, и я стараюсь об этом по мере возможности. Это единственное мое удовольствие в жизни. Со своей личной жизнью я покончил.