Мисс Софи, обладавшая большим запасом добродушия, была осведомлена кузиной о причине ее сдержанности и, видя, как молодой джентльмен опечален этим пренебрежением, которое по ее сведениям, было притворным, удержала Эмилию за рукав, говоря с улыбкой:
- Незачем так спешить, Эмили; я начинаю подозревать, что это любовная ссора и, стало быть, есть надежда на примирение, ибо, полагаю, обе стороны не останутся глухи к убеждениям.
- Что касается до меня, - с большим воодушевлением воскликнул Перигрин, - то я взываю к решению мисс Софи! Но зачем говорить - взываю? Хотя я знаю, что не совершил никакого проступка, я готов нести любое наказание, как бы ни было оно сурово, которое назначит моя прекрасная повелительница, буде оно в конце концов даст мне право на ее благосклонность и прощение.
Эмили, почти побежденная этой декларацией, сказала ему, что, ни в чем его не обвиняя, она не ждет и никакого искупления, и предложила своей приятельнице вернуться в город. Но Софи, которая слишком потворствовала подлинной склонности подруги, чтобы подчиниться ее требованию, заметила, что поведение джентльмена кажется весьма благоразумным и она начинает подумывать, не заблуждается ли ее кузина, а посему ей хочется быть судьей в этом споре.
Обрадованный такою снисходительностью, мистер Пикль поблагодарил ее в самых восторженных выражениях и, упоенный надеждами, поцеловал руку своей доброй заступницы - обстоятельство, вследствие коего изменилась в лице Эмилия, которой как будто не понравилась такая горячая признательность.
После многочисленных просьб с одной стороны и настойчивых уговоров - с другой она, наконец, сдалась и, повернувшись к своему возлюбленному, сказала, сильно покраснев:
- Хорошо, сэр, допустим, что я согласилась бы решить таким путем спор, но чем можете вы объяснить нелепое письмо, которое прислали мне из Винчестера?
Этот упрек вызвал обсуждение всей истории, причем были рассмотрены все обстоятельства, ее сопровождавшие, и Эмилия попрежнему утверждала с большим жаром, что письмо, несомненно, было рассчитано на то, чтобы оскорбить ее, ибо она не может допустить, будто автор был столь слабоумен, что предназначал его для какой-то другой цели.
Перигрин, все еще хранивший в памяти содержание своего злосчастного послания, равно как и стихи, к нему приложенные, не мог припомнить ни одного слова, которое действительно могло быть сочтено хоть сколько-нибудь обидным, и посему, терзаясь недоумением, умолял, чтобы все дело было передано на суд мисс Софи, и торжественно обещал подчиниться ее приговору.
Короче, это предложение было с притворной неохотой принято Эмилией, и свидание назначено на следующий день в том же месте, причем обе стороны должны были явиться с теми данными, на основании которых предстояло вынести окончательное решение.
Преуспев в такой мере, наш влюбленный осыпал Софи изъявлениями благодарности за великодушное посредничество и во время прогулки, которую Эмилия не торопилась теперь закончить, нашептывал много нежных уверений на ухо своей возлюбленной, продолжавшей, однако, вести себя сдержанно, покуда все ее сомнения не будут рассеяны.
Мистер Пикль, найдя способ забавлять их на лугу до сумерек, принужден был попрощаться с ними вечером, заручившись предварительно торжественным подтверждением их обещания встретиться с ним в назначенное время и в назначенном месте, а затем удалился в свою комнату, где провел ночь, делая различные предположения по поводу этого письма, гордиев узел которого он никак не мог развязать.
Сначала он вообразил, что какой-то шутник одурачил его посланца, вследствие чего Эмилия получила подложное письмо; но после дальнейших размышлений он отказался допустить возможность такого обмана. Потом он начал сомневаться в искренности своей возлюбленной, которая, быть может, придумала это средство, чтобы избавиться от него, по требованию какого-нибудь счастливого соперника; но честность запретила ему питать такое гнусное подозрение, и поэтому он снова заблудился в лабиринте догадок. На следующий день он ждал с мучительным нетерпением пяти часов пополудни, и как только пробил этот час, он приказал Пайпсу сопровождать его, буде явится необходимость в его свидетельстве, и отправился на место встречи, где не провел и пяти минут, как появились обе леди. Когда был закончен обмен приветствиями и слуга отослан на приличное расстояние, Перигрин уговорил их сесть на траву в тени развесистого дуба, где они могли расположиться с большим удобством, а сам улегся у их ног и попросил, чтобы предъявили бумагу, от которой зависела его судьба. Тогда она была вручена его прекрасному арбитру, который тотчас же начал читать ее громким голосом. Едва были произнесены первые два слова, как он встрепенулся в крайнем смятении, приподнялся на колено и, опираясь на локоть, выслушал в такой позе конец фразы; затем вскочил вне себя от изумления и, пылая в то же время негодованием, воскликнул:
- Ад и дьяволы! Что же это значит? Конечно, вы дурачите меня, сударыня.
- Прошу вас, сэр, - сказала Софи, - выслушайте меня, а затем изложите то, что сочтете нужным, в свою защиту.
Сделав ему такое предостережение, она продолжала чтение, но не успела прочесть и половину письма, как серьезность покинула ее, и она разразилась неудержимым смехом, к которому невольно присоединились и влюбленные, несмотря на чувство негодования, которое в тот момент владело сердцами обоих. Впрочем, судья вскоре обрел прежнюю важность, и когда было прочтено до конца это любопытное послание, все трое смотрели друг на друга по крайней мере полминуты, а затем были охвачены одновременно новым припадком смеха. Судя по этому дружному хохоту, можно было подумать, что обе стороны чрезвычайно довольны шуткой; однако совсем не так обстояло дело.
Эмилия воображала, что, несмотря на притворное изумление, ее возлюбленный, вопреки самому себе, снова начал потешаться на ее счет и при этом чванился своею неучтивой выходкой. Это предположение не могло не возбудить и не оживить ее негодования, тогда как Перигрин был глубоко возмущен тем оскорблением, какое, по его мнению, она наносила ему, пытаясь его одурачить столь глубокой и нелепой подделкой. Таковы были их мысли, и веселость у обоих уступила место мрачности; а судья, обращаясь к мистеру Пиклю, спросил, имеет ли он предъявить хоть что-нибудь, если хочет избежать обвинительного приговора.
- Сударыня, - отвечал обвиняемый, - я с грустью вижу, сколь невысокого мнения обо мне ваша кузина, которая считает, что меня можно обмануть такой неискусной затеей.
- О нет, сэр, - сказала Эмилия, - в обмане повинны вы сами, и я невольно восхищаюсь смелостью, с какой вы приписываете его мне.
- Клянусь честью, мисс Эмили, - возразил наш герой, - вы неверно судите о моем уме, как и о моей любви, обвиняя меня в написании такого глупого и дерзкого послания. Своим видом оно столь не похоже на то письмо, которое я имел честь написать, что, надеюсь, мой слуга это припомнит даже по истечении такого срока.
Последние слова он произнес, повысив голос, и поманил Пайпса, который немедленно приблизился. Его возлюбленная, казалось, возражала против свидетеля, заметив, что, несомненно, мистер Пайпс предупрежден; но Перигрин, прося избавить его от унизительного сознания, что она рисует его себе в столь недостойном свете, потребовал, чтобы его лакей осмотрел письмо снаружи и припомнил, является ли оно тем самым, которое он передал мисс Гантлит около двух лет назад. Пайпс, мельком взглянув на него, подтянул штаны и сказал:
- Быть может, это оно и есть, но с той поры мы столько раз пускались в плавание и побывали в стольких бухтах и закоулках, что я не могу утверждать наверняка, потому что не веду судового журнала наших происшествий.
Эмилия похвалила его за правдивость, бросив в то же время саркастический взгляд на его хозяина, словно она думала, что он напрасно искушает честность своего слуги, а Перигрин начал бесноваться и проклинать судьбу, сделавшую его жертвой столь гнусного подозрения; он торжественно призывал в свидетели небо и землю, что не только не сочинял и не посылал этого дурацкого произведения, но никогда его не видел и понятия не имел об этой затее.
Тогда Пайпс впервые догадался, какое зло он причинил, и, тронутый отчаянием своего хозяина, к которому питал самую несокрушимую преданность, откровенно заявил о своей готовности поклясться, что мистер Пикль не имел никакого отношения к письму, которое он передал. Все трое были изумлены этим признанием, смысл которого не могли понять. Перигрин после короткой паузы бросился на Пайпса и, схватив его за горло, закричал в бешенстве:
- Негодяй! Скажи мне сию же секунду, что случилось с тем письмом, которое я тебе доверил!
Терпеливый слуга, хотя и был полузадушен, выпустил из уголка рта струю слюны табачного цвета и с великим хладнокровием отвечал:
