Николай Николаевич Воронов, в то время начальник Главного управления ПВО страны, заместитель наркома обороны, повествуя о последних днях июня 1941 года, отмечает, что «Сталин был в подавленном состоянии, нервный и неуравновешенный… По моему мнению, он неправильно представлял масштабы начавшейся войны, те силы и средства, которые действительно смогли бы остановить наступающего противника на широчайшем фронте от моря до моря… В то время в Ставку поступало много донесений с фронтов с явно завышенными данными о потерях противника. Может быть, это и вводило Сталина в заблуждение».
Писатель И. Ф. Стаднюк пишет:
«Не дождавшись очередного доклада наркома обороны Тимошенко и начальника Генерального штаба Жукова об оперативной обстановке, Сталин с рядом членов Политбюро внезапно появился в Наркомате обороны.
Это был самый опасный момент во взаимоотношениях государственной власти и высшего командования Вооруженных Сил СССР, была грань, за которой мог последовать взрыв с самыми тяжелыми последствиями. Я подробно расспросил Молотова о том, как все происходило…
Ссора закончилась тем, что Жуков и Тимошенко предложили Сталину и членам Политбюро покинуть кабинет и не мешать им изучать обстановку и принимать решения.
По пути во внутренний двор Наркомата обороны, где дожидались машины, Берия что-то возбужденно нашептывал Сталину. Молотову показалось, что он запугивал Сталина грозившим ночью военным переворотом. Эта догадка особенно усилилась, когда Молотов увидел, что машина Берии умчалась в сторону Лубянки, а Сталин, ни с кем не попрощавшись, уехал к себе на Кунцевскую дачу».
Никита Сергеевич Хрущев, в то время первый секретарь ЦК КП(б) Украины, член Политбюро ЦК, писал: «Я часто вспоминаю рассказ Берии о поведении Сталина с начала войны. Сначала он не хотел в это поверить и цеплялся за надежду, что это провокация, приказывал даже не открывать огня, надеялся на чудо, пытался спрятаться за собственные иллюзии. Затем ему стали докладывать о победоносном продвижении гитлеровских войск. Тут-то открыто проявилось то, что он скрывал от всех, – его панический страх перед Гитлером. Сталин выглядел старым, пришибленным, растерянным. Членам Политбюро, собравшимся вечером 30 июня (29 июня. – Авт.) у него в кабинете, он сказал: «Все, чего добился Ленин и что он нам оставил, мы безвозвратно потеряли. Все погибло». И, ничего не добавив, вышел из кабинета, уехал к себе на дачу.
Берия рассказывал, что все остались в растерянности. Но потом решили наметить некоторые практические мероприятия. Ведь шла война, надо было действовать. Обсудив дела, они решили сами поехать к Сталину. Сталин принял их, и они начали убеждать его, что еще не все потеряно, что у нас большая страна, мы можем собраться с силами и дать отпор врагу, убеждали его вернуться к руководству и возглавить оборону страны. Сталин согласился, вернулся в Кремль и опять приступил к работе».
Тем не менее именно в этот день принимается директива СНК СССР и ЦК ВКП(б) партийным и советским организациям прифронтовых областей «Все для фронта, все для победы». В ней также проповедуется беспощадная борьба с паникерами и распространителями слухов. За невыполнение постановлений военных властей предусматривается штраф до 3 тысяч рублей или лишение свободы до 6 месяцев, за распространение ложных слухов, «возбуждающих тревогу среди населения», – тюремное заключение от двух до пяти лет.
В этот день по требованию Ставки Главного Командования Генеральный штаб направляет директиву Военным советам Ленинградского военного округа и Северо-Западного фронта о подготовке рубежа обороны по линии Псков, Остров, Опочка, Себеж на основе Псковско-Островского укрепленного района, усилив его полевыми укреплениями. Срок готовности – не позднее 2 июля 1941 года. При этом требовалось «работу организовать так, чтобы рубеж имел постоянную боевую готовность».
Начинается эвакуация части населения, прежде всего нетрудоспособного, из Ленинграда. На месте остаются рабочие и служащие всех предприятий и основных организаций города.
От Советского Информбюро:
«29 июня фашистско-немецкие войска перешли в наступление по всему фронту от Баренцева моря до Финского залива. Неоднократные атаки войск противника были отбиты, и он отошел на свои укрепления. На Вильно-Двинском направлении энергичными атаками наших войск частям противника нанесен значительный ущерб. На Минском направлении остановлено наступление прорвавшихся моточастей противника… Гитлер и его генералы сообщают по радио, что за 7 дней войны они захватили или уничтожили более 2 тысяч советских танков, 600 орудий, уничтожили более 4 тысяч самолетов и взяли в плен более 40 тысяч красноармейцев, при этом сами потеряли не более 150 самолетов. Нам даже неловко опровергать эту хвастливую брехню. Напав варварски на наши пограничные посты, не имевшие ни танков, ни артиллерии, немцы в первые дни воевали против пограничников. Только на третий, а кое-где на четвертый день регулярным частям нашей армии удалось вступить в соприкосновение с врагом. Именно ввиду этого удалось немцам занять Белосток, Гродно, Брест, Вильно, Каунас. Но Красная Армия сумела развернуться и сорвать немецкие планы по молниеносному захвату Киева и Смоленска…»
30 июня (девятый день войны)
Пехотные корпуса группы армий «Север» продолжают энергичное наступление к Западной Двине, нанося поражение советским соединениям и частям, находящимся западнее этой реки. Ожесточенные бои развернулись в районе Риги.
В полосе группы армий «Центр» часть окруженной группировки советских войск прорвалась между Минском и Слонимом через фронт танковой группы Гудериана.
На фронте группы армий «Юг», несмотря на отдельные трудности местного значения, бои развиваются успешно. Занят Львов.
Напряженная обстановка в районе Дубно разрядилась в пользу немецких войск.
Й. Геббельс в этот день в своем дневнике записал: «Мы работаем теперь тремя секретными передатчиками на Россию. Тенденции: первый передатчик – троцкистский, второй – сепаратистский и третий – националистический русский. Все резко направлены против сталинского режима».
В Москве в этот день принимается решение об образовании Государственного Комитета Обороны (ГКО) во главе с И.В. Сталиным. Также в его состав вошли: В. М. Молотов (заместитель председателя), К.Е. Ворошилов, Г.М. Маленков, Л.П. Берия.
О том, как был создан этот высший орган государственной власти, вспоминал А.И. Микоян:
«Идея создания ГКО по примеру Совета Труда и Обороны времен Гражданской войны принадлежала Л. П. Берии. Во второй половине дня Молотов, Берия, Ворошилов и я, обговорив детали и состав Комитета, поехали на Ближнюю дачу к Сталину. Увидев нас, он буквально окаменел. Голова ушла в плечи, в расширенных глазах явный испуг. (Сталин, конечно, решил, что мы пришли его арестовывать.) Он вопросительно смотрит на нас и глухо выдавливает из себя: «Зачем пришли?» Заданный вопрос был весьма странным. Ведь, по сути дела, он сам должен был нас созвать.
Молотов выступил вперед и от имени всех нас сказал, что нужно сконцентрировать власть, чтобы быстро все решалось, чтобы страну поставить на ноги. Говорит о предложении создать ГКО. Сталин буквально меняется на глазах. Прежнего испуга – не бывало, плечи выпрямились…»
Судя по воспоминаниям современников, в ряде случаев, несколько украшенных в оценке событий, психологический шок у И.В. Сталина действительно был. Скорей всего наступило состояние человека, для которого шел процесс падения с олимпа того величия и непогрешимости, созданного как самим Сталиным, так и его окружением.
Первыми шагами, которые свидетельствовали о том, что Сталин пытался взять в руки не только себя, но и контроль над обстановкой, стали кадровые замены. Командующим войсками Западного фронта первоначально был назначен генерал А.И. Еременко, затем Маршал Советского Союза С.К. Тимошенко. Командующим Северо-Западным фронтом стал генерал П.П. Собенников. Тогда же начальником штаба на Западный фронт был направлен генерал Г.К. Маландин, на Северо-Западный – генерал Н.Ф. Ватутин. Членом Военного совета Западного фронта назначается начальник Главного управления политической пропаганды РККА, заместитель наркома обороны, нарком государственного контроля, член ЦК и Оргбюро ЦК ВКП(б) Лев Захарович Мехлис.
И. Ф. Стаднюк об этом пишет: «Ночь на 30 июня прошла спокойно, хотя, как не очень уверенно утверждал Молотов, Берия поднимал свои войска по боевой тревоге. Документального подтверждения последнему я не нашел.
Г. К. Жуков, несмотря на недовольство И. В. Сталина работой Генерального штаба, остался на прежнем месте. Ни сам Георгий Константинович, на А. М. Василевский в своих воспоминаниях об этих днях не пишут. По всему видно, что ничего хорошего вспомнить было нельзя. По мере того как масштабы военной катастрофы стали очевидными, судьбы многих высших военачальников буквально повисли на волоске. В высших эшелонах власти традиционно искали виновных.
