— Объясните, раз вы все знаете.
— Не могу.
— Естественно. Так что давайте без паранойи, о'кей?
— Ты часто оставался здесь один? — спросил Нойс, разглядывая его сквозь решетку.
— Что?
— Один. Как часто ты оставался здесь один с тех пор, как все началось?
— Постоянно.
У Джорджа бровь полезла вверх.
— Сейчас ты один?
— С партнером.
— И кто он, твой партнер?
Тедди ткнул пальцем в сторону верхнего этажа.
— Его зовут Чак, он…
— Попробую угадать, — перебил его Нойс. — Ты с ним прежде никогда не работал.
Тедди вдруг почувствовал, как на него давит этот каземат. Холод пробрал его до костей. На короткое время он потерял дар речи, как будто мозг перестал подавать сигналы языку. Наконец он вымолвил:
— Он федеральный пристав из Сиэтла…
— Ты с ним прежде никогда не работал, так?
— Это несущественно, — сказал Тедди. — Я знаю людей. Я знаю этого человека. Я ему доверяю.
— И на чем основано твое доверие?
На этот вопрос не было простого ответа. Как объяснить природу веры? Вот она есть, и вот ее уже нет. Во время войны были люди, которым на поле боя он бы доверил свою жизнь, а в миру не доверил бы им свой кошелек. А были люди, которым бы он доверил свой кошелек и даже свою жену, но не доверил бы им в бою прикрывать свою спину, не рискнул бы пойти с ними на задание.
Чак мог отказаться его сопровождать, мог отоспаться в мужском общежитии, пока все разбирали завалы после шторма, спокойно дожидаясь известия о приходе парома. Их миссия закончена, Рейчел Соландо нашлась. У Чака не было никакого резона, никакого интереса помогать ему в поисках Лэддиса или в его желании доказать, что в «Эшклифе» клятву Гиппократа превратили в посмешище. И тем не менее он здесь.
— Я ему доверяю, — повторил Тедди. — Не знаю, как еще сказать.
Нойс печально поглядел на него через решетку.
— Считай, что они уже победили.
Тедди помахал в воздухе догорающими спичками и бросил их на пол. Открыв коробку, он обнаружил там последнюю спичку. Нойс, по-прежнему стоявший у решетки, шумно принюхивался.
— Пожалуйста, — шептал он сквозь слезы. — Пожалуйста.
— Что?
— Не дай мне здесь загнуться.
— Не дам.
— Они уведут меня на маяк, ты же знаешь.
— На маяк?
— И вырежут мозг.
Вспыхнула спичка, и Тедди увидел, что Нойс вцепился в железные прутья и по его распухшему лицу текут слезы.
— Они не…
— Сходи туда. Погляди. И если вернешься живой, расскажешь, чем они там занимаются. Пойди удостоверься.
— Я схожу, Джордж. Обязательно. И я вытащу вас отсюда.
Нойс опустил голову и плакал, прижавшись к прутьям голым темечком, а Тедди вспомнил, как во время их последнего свидания в тюрьме он сказал: «Если меня вернут в это место, я наложу на себя руки», на что Тедди ему ответил: «Этого не будет».
Самая настоящая ложь.
Ибо Нойс, вот он. Избитый, сломанный, дрожащий от страха.
— Джордж, посмотрите на меня.
Нойс поднял голову.
— Я вытащу вас отсюда. Держитесь. Не делайте ничего непоправимого. Слышите меня? Держитесь. Я вернусь за вами.
Джордж Нойс улыбнулся сквозь слезы и медленно-медленно покачал головой:
— Ты не можешь одновременно убить Лэддиса и открыть всю правду. Придется делать выбор. Ты это понимаешь?
— Где он?
— Скажи, что ты это понимаешь.
— Я понимаю. Где он?
— Ты должен сделать выбор.
— Я не буду никого убивать, Джордж.
Глядя через решетку на Нойса, он сам поверил в сказанное. Если такова плата за то, чтобы этот доходяга, жертва страшной системы, вернулся домой, он отложит свою вендетту. Не откажется от нее, а перенесет на потом. В надежде, что Долорес его поймет.
— Я не буду никого убивать, — повторил он.
— Лгунишка.
— Нет.
— Она умерла. Отпусти ее.
Он прижался к решетке заплаканным улыбающимся лицом, держа Тедди под прицелом своих запухших глаз.
Тедди почувствовал комок в горле. Вот она сидит в июльской дымке, освещенная тусклым оранжевым светом фонарей, как это бывает летом после городского заката, и смотрит, как он паркуется у дома, и дети, на пару секунд прервавшие уличный бейсбол, возобновляют игру, а над ее головой выстиранное белье полощется на ветру, она смотрит, положив подбородок на запястье и отведя зажженную сигарету к уху, как он идет к ней, в кои-то веки с цветами, и сразу видно, что она его единственная любовь, его девушка, она смотрит, словно пытаясь запомнить его походочку, и эти цветы, и саму эту минуту, а ему хочется ее спросить, с каким звуком сердце разбивается от счастья, когда один вид любимого человека заполняет все твое существо, как не заполнит ни пища, ни кровь, ни воздух, когда тебе кажется, что ты был рожден для короткого мига и что вот он наступил, бог знает почему.
Отпусти ее, сказал Нойс.
— Я не могу. — Слова вышли какими-то ломкими, неестественно звучащими, а за ними, где-то в середине грудной клетки, уже готов был вырваться крик отчаяния.
Нойс, не выпуская из рук железных прутьев, максимально отклонился назад, а голову вывернул так, что ухо оказалось на плече.
— Значит, ты никогда не покинешь этот остров.
Тедди промолчал.
Нойс зевнул, как будто то, что он собирался ему сказать, навевало на него сон.
— Его перевели из корпуса С. Если в корпусе А его нет, то остается только одно место.
Он ждал, когда до Тедди дойдет смысл сказанного.
— Маяк?
Нойс кивнул, и в этот миг погасла последняя спичка.
Целую минуту Тедди стоял, вглядываясь во тьму, а затем услышал скрип пружин, это Нойс снова улегся на койку.
Он повернулся, собираясь уйти.
— Эй!
Он застыл, стоя спиной к камере.
— С Богом.
16
На обратном пути он увидел, что его поджидает Эл. Тот стоял посередине гранитного коридора, встречая Тедди оценивающим взглядом.
— Поймали парня? — спросил Тедди.
Эл пошел с ним рядом.
— А то. Скользкий как угорь сукин сын. Но здесь далеко не убежишь.
Они шли по проходу, ближе к центру, а у Тедди в голове все крутились слова Нойса. «Как часто ты оставался здесь один?» Интересно, давно ли Эл наблюдает за ним. Тедди, мысленно прокручивая эти три дня на острове, пытался вспомнить хотя бы один момент, когда он действительно был в полном одиночестве. Даже когда он принимал душ, кто-то находился в соседней кабинке или поджидал у выхода.
С другой стороны, он с Чаком не раз оказывался на этом острове в одиночестве… Он с Чаком.
Что, собственно, он знал про Чака? Он вспомнил, как тот, стоя на пароме, глядел на океан…
Отличный парень, сразу вызывающий симпатию, из тех, с кем хочешь находиться рядом. Из Сиэтла. Недавно переведен на новое место.
Картежник-ас. Ненавидит своего отца — единственный диссонанс. Нет, было еще что-то, засевшее в мозгу, откуда Тедди пытался это «что-то» выудить… Ну-ка?
Неуклюжий? Гм. Впрочем, в Чаке нет ничего неуклюжего. Живчик от природы. Проворен, как гусиные какашки. Излюбленное выражение отца Тедди. Где ты в нем заметил неуклюжесть? И все же. Разве не было момента, когда это проявилось? Был. В этом у Тедди не было сомнений. Вот только подробности не мог вспомнить. В данную минуту. В этом месте.
Хотя, по большому счету, какое это имеет значение? Он ему доверяет. Чак залез в стол Коули.
А ты это видел?
В эти минуты Чак, рискуя своей карьерой, ищет личное дело Лэддиса.
Откуда ты знаешь?
Когда они достигли двери, Эл сказал:
— Поднимешься по лестнице и попадешь на крышу.
— Спасибо.
Тедди помедлил, чтобы проверить, не останется ли Эл караулить у дверей.
Но тот развернулся и двинулся обратно по коридору, что укрепило Тедди в его прежних мыслях. Никто за ним не шпионит. В глазах Эла он — всего лишь санитар. А у Нойса паранойя. Его можно понять — поставь себя на его место, — и тем не менее.
Проводив Эла глазами, Тедди повернул ручку двери — на лестничной площадке его никто не поджидал, ни санитары, ни охранники. Он был один. Совершенно один. Дверь за ним сама закрылась, он начал спускаться и на повороте, где они минут пятнадцать назад столкнулись с Бейкером и Вингисом, увидел Чака. Сжав сигарету между пальцев, он сделал несколько быстрых затяжек и, мельком глянув на приближающегося напарника, вдруг развернулся и чуть не побежал вниз.
— Мы ведь условились встретиться в зале, — заговорил с ним сверху Тедди.
— Они здесь, — сказал Чак, когда Тедди его нагнал. Они вступили в просторный зал.
— Кто?
— Смотритель и Коули. Не сбавляй хода. Нам надо поскорее убраться отсюда.
— Они тебя заметили?
— Не знаю. Я вышел из регистратуры двумя этажами выше и увидел их в дальнем конце зала. Коули обернулся, и я тут же вышел на лестницу.
