Еще один подобный заговор вскрылся уже после возвращения двора в Петербург, в июле 1743 года. 21 июля по Петербургу пополз слух, что в столице происходит что-то нехорошее. Императрица отменила свою поездку в Петергоф, хотя лошади уже были запряжены в карету. Всю ночь по городу разъезжали патрули. Несколько дней население Петербурга пребывало в тягостной неизвестности. Под утро 25 июля был арестован дальний родственник Романовых подполковник Иван Степанович Лопухин, сын бывшего генерал-кригс-комиссара Степана Васильевича Лопухина, близкого к прежнему правительству. В тот же день арестовали и мать Ивана Лопухина, Наталью Федоровну, а их личную переписку опечатали. На полковника Лопухина донесли офицеры, бывавшие с ним в одной компании. Их донос вскоре на допросах и пытках подтвердил и сам Лопухин. Полковник, бывши во хмелю, неоднократно говорил, что Елизавета Петровна недостойна быть государыней. Она незаконнорожденная и ведет себя не так, как должно царице: ездит в Царское Село и там напивается английским пивом с непотребными людьми. А он, Иван Лопухин, и его мать не ездят на придворные маскарады, хоть их туда и приглашают, так как знают, что скоро будет новый переворот, и власть вернется к императору Ивану Антоновичу и его родителям. Лопухин бранил не только Елизавету, но и все ее окружение, говоря: «Нынешняя государыня больше любит простой народ, потому что сама просто живет, а большие все ее не любят».
Елизавета приказала арестовать всех, кто был близок к Ивану Лопухину, сочувственно слушал и передавал его речи, в том числе и женщин, среди которых была даже беременная жена дворцового камергера Лилиенфельда. Всех их допрашивали с пристрастием, некоторых пытали. Все признавались в неприязни к нынешнему правительству и желании восстановить старые порядки и вернуть к власти Ивана Антоновича. Многие ссылались на то, что их в этом поддерживал венгерский посланник маркиз Ботта. Но за Ботту заступилась его королева — Мария Терезия. А вот подданным Елизаветы Петровны пришлось сполна ответить за участие в политических интригах. Сначала почти все они были приговорены к смертной казни, но потом императрица их помиловала и заменила казнь ссылкой в Сибирь с содержанием там под караулом. При этом у Ивана Лопухина, его родителей и их приятельницы графини Анны Бестужевой «урезали языки».
Существующие в реальности или мнимые заговоры заставляли Елизавету принимать меры для обеспечения собственной безопасности. Как и ее предшественники, принц и принцесса Брауншвейгские, императрица никогда не ночевала в одной и той же комнате. Ее кровать вечно передвигали по дворцовым помещениям. Выезжала и приезжала в свои дворцы она также всегда в разные часы и пользовалась разными подъездами. В спальне императрицы постоянно дежурил верный лакей Чулков, обладавший чутким сном и просыпавшийся от каждого звука и даже малейшего шороха. Эта природная способность, а также умение не видеть и не слышать того, что не полагалось, принесли ему высокие придворные чины камергера и генерала и несметные богатства. Чулков оставался в спальне Елизаветы даже тогда, когда она проводила там время со своим морганатическим мужем Разумовским или с кем-то из очередных любовников.
В чем опальный Иван Лопухин был прав, так это в том, что Елизавета Петровна была женщина простая. Это качество и привлекало к ней людей разных сословий. Императрица любила много и вкусно поесть. Из блюд предпочитала национальные кушанья: жирные щи, кашу, буженину, блины с разными добавками. При этом спиртное она употребляла умеренно, в основном легкое венгерское вино и пиво. При необходимости императрица и сама не гнушалась приготовлением пищи, шла на кухню и стряпала свои любимые угощения на всю гостившую у нее компанию. Тяжелым временем для Елизаветы были многочисленные православные посты. Она терпеть не могла рыбу — обычное постное блюдо, и в пост питалась квасом и вареньем, что нарушало ее пищеварение. Придворные доктора ужасались, какой ущерб здоровью царицы приносит такое воздержание от скоромной пищи.
Как и Петр I, Елизавета любила быструю езду. Императрица доезжала до Москвы за одни сутки, загоняя лошадей и не боясь жуткой тряски экипажа, сопровождавшей их бешеную скачку. Словно ветер, носилась она верхом на горячих скакунах на охоте. От придворных требовала скорых действий и не терпела медлительности, за неповоротливость и нерасторопность била горничных. В гневе ругалась как извозчик и была знатоком площадной брани. Как простая русская барыня, императрица любила, чтобы в минуты отдыха особо приближенные фрейлины чесали ей пятки. Среди любимых Елизаветой «чесальщиц» были графиня Шувалова, сестра одного из ее фаворитов, и жена канцлера, графиня Воронцова. Эти дамы благодаря близости к государыне могли способствовать карьерам своих родственников и знакомых.
Императрица не упускала случая напомнить, что старается продолжить дело своего отца Петра Великого, но надежды некоторых горячих голов на развитие бурной реформаторской деятельности в ее царствование не оправдались. Зато Елизавете удавалось найти своеобразный баланс между ориентаций на Запад и старинными русскими традициями. При ней в Петербурге в большом количестве стали появляться европейские ученые, высококвалифицированные инженеры, музыканты, художники и военные профессионалы, внесшие большой вклад в европеизацию русской культуры. Вместе с тем Елизавета была необыкновенно набожной. Она постоянно заботилась о повышении престижа православной церкви и щедро жертвовала на храмы и монастыри. Епископы и архимандриты крупнейших монастырей в елизаветинское время, не стесняясь, стали носить рясы из дорогих тканей, шелковые чулки, кресты и панагии из ценных металлов с бриллиантами и морским жемчугом. Елизавета любила Москву и окружающие ее святые места. Она часто бывала в старой столице, а оттуда ездила в Александровскую слободу, в Успенский монастырь, в который в былые времена нередко постригались представительницы семьи Романовых, и там тщательно выполняла все уставные обряды. Как рядовая богомолка, в июле 1749 года императрица совершила пешее паломничество в Троице-Сергиев монастырь, преодолевая в день по пять верст. Этой обители она особенно благоволила, и при ней монастырская ризница пополнилась новыми роскошными богослужебными вещами.
Но больше всего императрица Елизавета Петровна любила придворные развлечения. Им был подчинен весь ее жизненный распорядок. Императрица вставала после полудня, долго одевалась и причесывалась, обычно болтая в это время с придворными и своими лейб-медиками о всяких пустяках и успевая между делом принимать важные решения. Обедать она садилась около шести часов вечера, а ужинала в третьем часу ночи. Почти каждую ночь во дворце шумел бал или маскарад. Спать государыня отправлялась уже утром, когда вставало солнце.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
