Читаем без скачивания Тайны русской дипломатии - Борис Сопельняк

Первой официальной должностью, которую занимал Крестинский в большевистском правительстве, стал пост наркома финансов. Затем некоторое время был членом Политбюро и даже Оргбюро ЦК партии, а в 1921-м Чичерин предложил назначить его полпредом в Германии. Будто предчувствуя неладное, Крестинский отбивался изо всех сил: «Удивляюсь Вашему предложению при наличии более подходящих кандидатур. Ваше предложение категорически отклоняю». Но Чичерин проявил настойчивость, тем более что его активно поддерживал Ленин. Не помогло даже то, что в сохранившейся анкете той поры на вопрос: «Какие иностранные языки знаете?» Крестинский ответил: «Никаких».

Но агреман ему дали далеко не сразу. Поначалу кандидатура Николая Крестинского, секретаря ЦК и недавнего члена Политбюро, вызвала категорические возражения со стороны германского МИДа. «Николай Крестинский является нежелательным лицом в качестве полпреда, так как он занимает высокое положение в коммунистической партии», — писали из Берлина. Тут уж наши взъярились! Они в жесткой форме заявили, что коммунистическая партия является правящей партией и Крестинский потому и выбран представлять правительство Советской России в Германии, что он видный член партии и сможет развивать советско-германские отношения на благо обеих стран. Этот аргумент не произвел на немцев никакого впечатления! Тогда им объявили, что в Москве не смогут принять главу германского представительства до тех пор, пока в Берлине не примут Крестинского. Этот аргумент подействовал, и немцы дали отмашку — в ноябре 1921 года Николай Крестинский прибыл в Берлин.

С первых же дней Крестинскому пришлось в самом прямом смысле слова засучить рукава. Подготовка к Генуэзской конференции, подписание Рапалльского договора между Советской Россией и Германией, участие в Гаагской конференции — все это требовало огромных сил и колоссального напряжения ума. А потом начался период, если так можно выразиться, незаконных, но очень тесных «брачных отношений» между СССР и Германией. Тут и буйно расцветшая торговля, и обмен специалистами, и контакты Красной армии и рейхсвера, и строительство в Советском Союзе военных заводов, которые часть продукции передавали Берлину, а часть оставляли Москве, и создание авиационных и танковых училищ под Липецком и Казанью, в которых учились будущие немецкие асы и авторы всесокрушающих танковых клиньев, и многомесячные командировки наших военачальников в немецкие военные академии, где они перенимали опыт Людендорфа и Гинденбурга.

Как только к власти пришел Гитлер, этот роман закончился, и вчерашние друзья снова стали непримиримыми врагами. Но Крестинский первых признаков этого похолодания не застал, летом 1930-го его отозвали в Москву и назначили первым заместителем наркома, которым к этому времен стал Максим Литвинов (настоящая фамилия Баллах). О степени доверия Сталина к Николаю Крестинскому говорит хотя бы такой факт, что квартиру ему предоставили не в городе, а в Кремле, по соседству с Орджоникидзе и вдовой Якова Свердлова.

За работу Крестинский взялся рьяно, бывало, что свет в его кабинете горел до двух-трех часов ночи. Но его сотрудники не роптали. Отвыкшие от общения с культурными, вежливыми и интеллигентными людьми, они не скрывали своей любви к шефу и ради него были готовы на все. А ему без их помощи тоже было не обойтись: видел он совсем плохо, газеты и документы читать не мог, резолюции ставил там, где ему показывали, важнейшие доклады и сообщения воспринимал на слух.

Но как ни плохо он видел, а кого хотел, замечал издалека, видимо, помогало то самое внутреннее зрение, которое иногда называют человеческой порядочностью. В 1935-м вся чиновная Москва знала, что Николай Бухарин попал в опалу и вот-вот его должны арестовать. И надо же так случиться, что все прекрасно понимавший Бухарин махнул рукой на условности и всякого рода предупреждения и, как большой любитель оперы, отправился в Большой театр. Ближайшие кресла мгновенно опустели! В антракте никто не решался выйти в фойе, где гулял недавний «любимец партии». И только Крестинский, которому проще всех было не заметить одиноко прохаживавшегося Бухарина, подошел к нему, тепло поздоровался и долго с ним разговаривал. Чуть позже, отвечая на немой укор жены, Крестинский, как нечто само собой разумеющееся, бросил:

— Надо поддержать человека в трудную минуту. Он-то своего старого товарища поддержал, а вот его… Однажды его вызвал Сталин и как бы между прочим предложил перейти на другую работу.

— Ведь вы когда-то были близки к оппозиции, — сказал он. — Это знают и за границей. Согласитесь, что неудобно держать в Наркоминделе, да еще на таком высоком посту, человека, который не всегда разделял линию партии. Иностранцы могут нас неправильно понять… По образованию вы, кажется, юрист? Кому же, как не вам, быть заместителем наркома юстиции. Крыленко нужно помочь, у него там не все ладно…

Помочь Крыленко уже никто не мог, в предчувствии ареста он стал по-черному пить и никакими делами не занимался. Не успел заняться новым делом и Крестинский. 20 мая 1937 года за ним пришли, причем прямо в его кремлевскую квартиру. Николай Николаевич был спокоен. Мудрый человек, он все знал и прекрасно понимал, где он живет и с кем имеет дело. Николай Николаевич попрощался с женой, подслеповато щурясь, улыбнулся дочке, шагнул за дверь, и уже оттуда, из далекого небытия, донесся его ровный голос:

— Учись, дочка. Знай, что я ни в чем не виноват. 

«ПУСТЬ СТАЛИН СПЕРВА ЗАВОЮЕТ ДОВЕРИЕ»

Можете ли вы представить себе человека, который бы открыто, с трибуны партийного съезда бросил такие слова в адрес заседавшего в президиуме и набиравшего силу отца народов?! Одни скажут: «Никогда и ни при каких обстоятельствах». Другие, малость поразмыслив, философски заметят, что, мол, едва ли, если, конечно, он не был смертельно болен и не хотел свести счеты о жизнью.

Но это не все! Заинтригую вас еще больше. Что вы скажете, если узнаете, что этот же человек требовал избрания нового Генерального секретаря партии, освободив от этой должности Сталина, и не изменил своей точки зрения даже после ночного звонка Иосифа Виссарионовича, который просил его отказаться от своих слов? И тогда Сталин в пока что бессильной ярости процедил: «Ну, смотри, Григорий, ты еще об этом пожалеешь!»

Эти события происходили в декабре 1925-го. А неразумно храбрым человеком был Григорий Яковлевич Сокольников (настоящая фамилия Бриллиант). Как только не называл его в свое время Ленин — и любителем парадоксов, и ценнейшим работником, и милым и талантливым, и большевистским финансистом, и даже советским Витте (по аналогии с довольно прогрессивным и даровитым царским министром финансов). К этому можно добавить, что сын местечкового врача с Украины, а потом московского аптекаря был еще и прекрасным полководцем. В годы Гражданской войны он был членом Реввоенсовета то Восточного, то Южного фронтов и даже единоначальным командующим 8-й армией, которая билась за Воронеж, освобождала Луганск, Ростов и дошла до Новороссийска. Потом были Туркестан, борьба с басмачеством… и совершенно неожиданное назначение сначала заместителем, а потом и наркомом финансов. Справедливости ради надо сказать, что в первые послеоктябрьские месяцы Сокольников уже занимался всякого рода финансовыми экспроприациями, он даже возглавлял Комиссариат бывших частных банков, но эту организацию быстро упразднили, так что разобраться в хитросплетениях финансовых потоков Сокольников не успел.

Хозяйство ему досталось, прямо скажем, аховое! В стране ходили дензнаки номиналом в миллион и даже миллиард рублей, которые называли «лимонами» и «лимардами», на черном рынке процветала спекуляция. Чтобы купить буханку хлеба, надо было платить триллион, а то и квадриллион этих самых дензнаков. И вдруг, откуда ни возьмись, появился червонец! Он приравнивался к царской золотой десятирублевке. Пошли в ход и серебряные гривенники. Все кинулись обменивать дензнаки на червонцы, принимали их без ограничений из расчета 30 тысяч дензнаков за один червонец.

Народ ликовал! Признали червонец и за границей, ведь он обеспечивался золотом и был признан надежной расчетной единицей. А Григорий Сокольников стал настолько популярен, что Сталин решил зажечь на его пути красный свет: в 1926-м его освободили от обязанностей наркома финансов, перебросили в Госплан и поручили заняться разработкой первого пятилетнего плана развития народного хозяйства. Вникнув в дело, Сокольников тут же ударил в набат! От него требовали большого скачка, развития сверхиндустриализации страны, а он закладывал в пятилетку такие цифры, которые обеспечивали бы проведение плавной индустриализации, «с наибольшей безболезненностью для масс».

«Что это еще за безболезненность?! — раздался окрик из Кремля. — Массы пойдут на любые жертвы. А их заступника от разработки первой пятилетки отстранить!» И отстранили… Некоторое время Сокольникову доверяли какие-то второстепенные хозяйственные посты, пока, наконец, не сочли за благо отправить его с глаз долой: в 1929-м Григория Яковлевича назначили полпредом СССР в Великобритании. Английские газеты, выражающие официальную точку зрения, были в восторге! «Назначение Сокольникова советским послом в Англии является благоприятным предзнаменованием для дружественного развития англо-советских отношений… Новый посол является наиболее подходящим лицом для представительства России в предстоящих трудных и сложных переговорах. Его персональное обаяние, независимость его ума и характера в соединении с авторитетом и уважением, которыми он пользуется в России, являются особо ценными качествами для чрезвычайно трудной задачи, стоящей перед ним».