В тех же случаях, когда против Брежнева прямо или косвенно выступали, он оставался непримирим и даже порой злопамятен. Таких примеров у него тоже случилось достаточно, вот один из них.
В июне 1967 года великолепно оснащенная американцами армия Израиля в шесть дней разгромила вооруженные силы Египта, Иордании и Сирии. Вооружены были они нашим оружием, хоть и не самым современным, и готовились нашими же инструкторами. Но бежали позорно, бросая нашу технику. Это вызвало острое народное недовольство: чего это мы поганым черным технику нашу задаром даем?!. Одновременно вызвало всплеск просионистских активистов в нашей стране, что также не прошло мимо внимания советских людей. Наконец, по всему западному миру прокатилось злорадное хихикание: да, хваленая советская военная техника на самом-то деле…
Буквально через несколько дней после злополучной «шестидневной войны» в Москве состоялся Пленум ЦК КПСС. Первым по давнему протоколу выступил столичный Первый Н.Г. Егорычев. Уже сразу после газетного сообщения о Пленуме — отлично помню это! — по стране поползли туманные, но настойчивые слухи о каком-то скандале, связанном именно с Егорычевым. Долго-долго не поступало никаких официальных сведений, потом вдруг краткое сообщеньице: Тов. Егорычев Н.Г. назначен послом в Королевство Дания… Ну, все стало ясно: сняли бедолагу. Его называли в шутку, пока не забыли напрочь, «Принц Датский». Но о сути дела так и осталось неизвестным.
Вот как рассказал о тех событиях сам Егорычев двадцать с лишним лет спустя. «Я, что называется, позиции ПВО Москвы на брюхе прополз, так что знал состояние дел не по докладам подчиненных или заинтересованных лиц, а видел сам. Теперь, двадцать с лишним лет спустя, это уже не тайна. Поэтому можно сказать, что тогда ПВО столицы была ненадежной… Существовавшая система все более морально устаревала. Модернизация ее должного эффекта не дала. Создание же новой системы ПВО столицы слишком затянулось.
Скорее всего, товарищам из руководства ЦК не очень понравилось и такое мое предложение: «Может быть, настало время, продолжая линию октябрьского (1964 г.) Пленума ЦК, на одном из предстоящих пленумов в закрытом порядке заслушать доклад о состоянии обороны страны и о задачах партийных организаций, гражданских и военных». Мое предложение могло быть расценено как попытка принизить роль Политбюро, поставить его деятельность под контроль Центрального Комитета, что в общем-то соответствовало бы Уставу КПСС и не позволяло бы принимать такие опрометчивые решения, как, например, ввод советских войск в Афганистан.
Короче, выступление получилось довольно острое и в этой части. Должен сказать, что пленум очень внимательно и одобрительно принял мое выступление.
Очень задело Дмитрия Федоровича Устинова. Он был в то время секретарем ЦК, курировал оборонную промышленность. А моя критика как раз и была направлена на перекосы, которые были допущены в оборонной промышленности.
После меня в тот день выступило еще человека три, и никто из них ни словом не обмолвился в критическом плане ни обо мне, ни о моих соображениях. В тот день заседание пленума было прервано на полчаса раньше намеченного времени. До следующего заседания, как мне известно, была проведена определенная работа с членами ЦК, и когда на следующее утро первым на трибуну поднялся Шараф Рашидов, то он начал примерно так: «Николай Григорьевич, противовоздушная оборона начинается не в Москве, она начинается в Ташкенте». Ну и так далее. Примерно в том же духе выступили Мжаванадзе (Грузия), Катушев (Горький), Ахундов (Азербайджан), хотя они и не знали, в каком состоянии находится ПВО Москвы.
Честно скажу, выслушивать все это было не очень приятно… На другой день после пленума я пришел к Брежневу и сказал: «Я понимаю, что руководить партийной организацией Москвы можно только тогда, когда ты пользуешься поддержкой Политбюро и руководства партии. Мне в такой поддержке, по-видимому, отказано. Поэтому я прошу дать согласие на уход». Брежнев говорит: «Напрасно ты так драматизируешь. Подумай до завтра». На самом же деле не мне нужны были эти сутки, а Брежневу, так как по его заданию в Москве уже шла работа с партийным активом.
Назавтра я снова прихожу к нему. Он спрашивает: «Ну как? Спал?» — «Спал», — отвечаю. «Ну и как решил?» — «Я еще вчера сказал, как решил». — «Ну ладно. Какие у тебя просьбы?» — «Просьба одна: я должен работать…»— «Не волнуйся, работа у тебя будет…»
Лукавит, конечно, излагая давнюю ту историю, бывший московский градоначальник! Он, мол, всего лишь за ПВО столицы беспокоился… Не его это, кстати говоря, дело — следить за секретнейшими ракетными установками, на то сугубо ответственно военное командование существовало. Но он, действительно, выступил на Пленуме с этим вопросом. Почему вдруг? Как ни относись к агрессивному государству Израиль, но все же Москве они тогда не угрожали…
Суть дела была совсем в ином, но Егорычев, пробыв двадцать лет в датской ссылке, как Робинзон на необитаемом острове, о том деле умолчал, а ныне и спросить не у кого: всех участников событий давно уже нет на свете. По сведениям отдаленных свидетелей, шелепинские сторонники решили воспользоваться политическим шоком после позорного поражения снабженных нашим оружием арабов и нанести удар по Брежневу, который отвечал за общее состояние оборонки. Подготовились опять плохо. Пусть, мол, Егорычев начнет, а мы поддержим… Не поддержали, струсили или не сумели, а вот Леонид Ильич не растерялся и неожиданную эту атаку легко отбил.
Судьба Егорычева, неудачного зачинщика плохо подготовленного заговора, была предрешена. И честно говоря, поделом, как-никак на государственный переворот решился. Но и тут Брежнев проявил присущую ему мягкосердечность. Очевидец рассказывал, что уже до освобождения Н.Г. Егорычева с поста секретаря Московской парторганизации ему позвонил Леонид Ильич и сказал примерно такое: «Ты уж извини, так получилось… Нет ли у тебя каких там проблем — семейных или других?» Егорычев, у которого дочь незадолго до этого вышла замуж и маялась с мужем и ребенком без квартиры, имел слабость сказать об этом Брежневу. И что же вы думаете? Через несколько дней молодая семья получила квартиру. Брежнев не хотел ни в коем случае вызывать чувство озлобления. Если бы он был сведущ в искусстве, наверное, ему больше всего импонировали бы пастельные полутона, без ярких красок, будь то белых или красных, зеленых или оранжевых… Он часто сам одаривал квартирами свое окружение.
Бурные события 1967 года на том не закончились. В руководстве Партии подковерная борьба за власть не прекращалась, но тут впервые Брежнев и его сотоварищи пошли на открытый и резкий шаг.
Семичастного следовало убирать как можно скорее; не ясно было, что готовят Шелепин и его сторонники, враждебные правящей группе. Но как соблюсти видимость формальной законности? Нужны были «служебные несоответствия», причем весомые. Их и «сделали». К празднованию 50-летия Октября советский народ и весь мир получили невиданный политический сюрприз: бежала за рубеж дочь Сталина Светлана Аллилуева.
Уже тогда догадливые современники недоумевали, как такую пикантную персону можно так легко упустить? Но уже вскоре, после «книг», выпущенных удачливой беглянкой за рубежом, стало ясно даже из тех бесхитростных текстов: да ее просто-напросто выталкивали из Союза! А потом, когда сорокалетнюю даму (оставившую, кстати, в Москве двоих детей от разных мужей; за рубежом она и третьего умудрилась родить) наши зарубежные спецслужбы запоздало принялись «ловить», из них многих «засветили». Опять неувязка в ведомстве Семичастного…
Сняли бывшего комсомольца и недолгого шефа Лубянского ведомства не только быстро и внезапно для всех, но с явным унижением. Брежнев и его советники сделали это явно нарочито, даже напоказ: не считайте, мол, нас простачками, интриг вокруг себя мы не потерпим! Нет сомнений, что тем самым давался основательный урок будущему наследнику Семичастного: служи Партии (то есть ее Генеральному секретарю) и о дворцовых переворотах не мечтай.
