все прочие корабли убирались с дороги греческих триер! Никого не было сильнее эллинов на море, да никто и не смел оспаривать у них это первенство.
Пока триера, подняв два верхних яруса вёсел, на одном третьем, будто издеваясь, медленно проходила перед финикийскими биремами, купец успел войти в порт и бросить якорь.
Судно хорошо просмолённым канатом привязали к пирсу, с хлопаньем свернули парус и убрали реи. Вёсла втянули в борта и уложили на палубу — сохнуть. Мачта уже не возвышалась над головами, а лежала, снятая, вдоль борта.
Только когда униеру таким образом подготовили к долгой стоянке, хозяин позволил матросам спустить сходни. А у причала уже покачивались биремы финикийцев, и на их палубах тоже суетились, готовя солдат и коне й к высадке на берег…
Не дожидаясь последствий, Мена и Агниппа, что уже давно вывели своих скакунов из трюма, осторожно свели их по сходням на пирс. А там — в сёдла и сразу в галоп, не разбирая дороги. Только искры брызнули из-под копыт.
Вслед беглецам полетели возмущённые крики прохожих.
Так, провожаемые негодующими возгласами, всадники влетели в Длинные Стены, меж которых лежала дорога из порта в город — сто сорок шесть греческих стадий[2] в коридоре серых стен, средь испуганно шарахавшихся людей. Через полчаса всадники влетели в ворота Афин — города беломраморных храмов и домов знати — и серых каменных домишек простых граждан.
Здесь, под недоумевающими взглядами часовых, Мена и Агниппа остановили коней. Сирийский скакун советника оставался свеж и спокоен, а финикийская лошадка царевны потемнела от пота и, зло всхрапывая, встряхивала головой.
— Ну, кажется, оторвались… — Мена устало вытер лоб.
Девушка только облегчённо выдохнула… и тут за их спинами, издалека, вновь послышались возмущённые крики, свист, гик и конский топот. И — выкрики на финикийском: «Скорее! Скорее! Они не могли далеко уйти! В Длинных Стенах им некуда свернуть!»
— Быстрей! — бросил Мена, рванув за повод своего коня. Агниппа последовала за ним. Здесь, на городских улицах, где нельзя было разогнаться, её конь не отставал от сирийского жеребца.
— Вон они! — раздалось сзади.
Агниппа только сильнее хлестнула своего золотисто-буланого.
Лабиринт улиц… Дома, сады, какие-то общественные здания… Опять возмущённые, орущие вслед проклятья прохожие… Запах лавра, запах моря… Ровный, звонкий булыжник мостовой под копытами — ослепительно белый под лучами высокого солнца.
И все улицы — в гору, в гору, в гору…
— Куда мы скачем, Мена?! — крикнула Агниппа в спину своему советнику — по-персидски, чтобы преследователи не поняли их разговора.
— К Парфенону! — оглянувшись на скаку, бросил Мена. — Это недалеко: за городом, на холме. Мы скроемся в храме богини Афины.
— Ты думаешь, это нам поможет?
— Да! У эллинов такой обычай: те, кто просит защиты у богов — неприкосновенны!
— Но…
— Пригнись к шее коня, о царевна!
И снова, как семнадцать дней назад, в далёком Египте, ветер свистит в ушах, бьёт по лицу жёсткая конская грива — и совсем иначе, необычно звонко, стучат по булыжнику копыта, выбивая каскады искр. И вновь сзади крики погони и топот.
Только на сей раз он не отдаляется, а неумолимо становится всё ближе.
Увы, финикийская лошадь — это не сирийский скакун…
Как бешено стучало сердце Агниппы — быстрее бьющих по мостовой копыт! Как виденье, промелькнули ворота Афин, и дорога уже белой змеёй вьётся среди зелёных весенних холмов с тут и там белеющими валунами, карабкаясь вверх. И совсем недалеко, почти в трёх стадиях[3] — белеют стены акрополя.
За городом кони пошли во весь опор. Земля стонала под ударами копыт.
Всё выше и выше.
Конь Агниппы покрылся пеной, пытаясь идти вровень с белым скакуном советника — хотя Мена и старался сдерживать его.
Увы, ещё на корабле царевна наотрез отказалась меняться с ним лошадьми, потому что, как сказала девушка, она всё равно не знает, куда ей направляться в Афинах, и не видит смысла опережать Мена.
И неужели он думает, что она способна его бросить, спасая свою шкуру, пока он будет прикрывать её бегство — один против толпы?..
Ни за что!
Отсюда, с вершины холма, открывался потрясающий вид на сверкающее под солнцем море и прибрежные скалы. Но беглецам некогда было наслаждаться видом, Агниппа даже не чувствовала жары — она просто всем существом своим ощущала, как падает под конские копыта дорога — и нахлёстывала бока своего несчастного жеребца.
В конце концов, ей достался вовсе не плохой конь. Такой же, как у всех солдат Финикии. Не лучше, но и не хуже. Поэтому с трудом, но девушке удавалось держать погоню на расстоянии.
Беглая царевна так долго всего боялась, а вот теперь страх куда-то исчез, пережил сам себя. Осталось только одно сумасшедшее желание — жить. Месяц назад, в Ниуте, она желала умереть вот так: на всём скаку, чтобы стрела в спину — а стрелы уже наполнили своим зловещим пением воздух, но Агниппа уже не хотела умирать. Умирать теперь, когда цель достигнута, здесь, на родине своей матери… Нет!
На всём скаку кони влетели в ворота акрополя, промчались по улочкам между храмами, пронеслись через агору — площадь для собраний — и сквозь приземистые ворота в мраморной стене ворвались в пустынный внутренний двор беломраморного, стройного колоннами Парфенона.
Здесь стояла удивительная тишина, нарушаемая только щебетом птиц, но сзади, с агоры, настигали крики и топот погони.
— Быстрей! — крикнул Мена.
Беглецы спрыгнули с сёдел — и тут Агниппа, холодея, поняла, что не может сделать ни шага. Ноги словно одеревенели.
От ужаса сердце словно рухнуло куда-то вниз, в ледяную пустоту. Никогда прежде ей не становилось так страшно.
— Мена!! — с отчаянием крикнула она — и услышала топот погони в воротах.
Совершив немыслимое усилие, царевна на ослабевших, подгибающихся ногах вбежала следом за своим советником в прохладный полумрак пустынного Парфенона.
В царящей здесь тишине их шаги гулко раздавались под сводами, взлетая ввысь, туда, откуда через прозрачный, чуть не светящийся мрамор лился в зал свет солнца. Посреди храма возвышалась статуя
