Читаем без скачивания Последние времена (сборник) - Алексей Варламов

– А зачем?

– Ви этот спрашивает сериозно?

– Да.

– Я вам не понимаю, Алекзандер. Я вам совсем не понимаю. Ви может сравнивать Россия и Германия. Мы имейт много проблемы, но ви… Ви же купите русский газеты.

– Знаете, Фолькер, когда я был ребенком, а я был до поры до времени обыкновенным советским ребенком, я всегда с ужасом думал, как живут люди в капиталистических странах и что было бы со мной, родись я не в Советском Союзе.

– Пропаганда?

– Пропаганда. Теперь, когда я увидел, как вы живете…

– Ви не понравился?

– Нет, это оказалось гораздо лучше, чем я предполагал. Я боялся увидеть что-то вроде наших лавочников и наперсточников. Но я не об этом хочу сказать. Моя жизнь была не самой удачной, мне, если хотите, крупно не повезло, но все равно я с ужасом думаю, что было бы, если б моя жизнь прошла не в России, а в вашей чудесной, милой стране.

– Это очень жалко, что ви так думать.

– Что делать, Фолькер! Я всегда вам говорил, что вы меня не поймете.

Они замолчали и не сказали больше друг другу ни слова.

Из зоны лугов дорога поднялась туда, где лежал вечный снег, на склонах гор замелькали лыжники в разноцветных костюмах, Саня стал задыхаться, но, по счастью, машина вскоре свернула возле небольшой деревни и подъехала к ограде. У ворот их уже ждали.

Медсестра провела Тезкина на территорию лечебницы.

– Фрау Катарина в саду.

Александр пошел по ровной сосновой аллее, где разгуливали пожилые дамы с отсутствующими глазами, и вскоре увидел Козетту. Некоторое время он глядел на нее не приближаясь: не то чтобы волновался, но боялся испугать. Катя показалась ему почти не изменившейся – только лицо ее, несмотря на горный загар, было исхудавшим и бледным.

В следующее мгновение она почувствовала на себе взгляд, повернула голову, но не вскрикнула, не обрадовалась, не удивилась, а печально и ровно произнесла:

– Саша? Ты тоже сюда попал?

– Нет, – сказал Тезкин, – я приехал, чтобы забрать тебя.

– Ты опоздал, милый.

– Я искал дом, где не будет никого, кроме нас двоих, – проговорил он, дотрагиваясь до ее потемневших волос, а затем вдруг отвернулся, закашлял, и на платке у него расплылись пятна крови.

Но Катя ничего не заметила.

– Почему ты мне не сказал, что приедешь? – спросила она тихо.

И вдруг вцепилась в его рубашку, обняла, заплакала, и тогда словно из-под земли показалась медсестра и привычным движением быстро сделала ей укол.

– Вы хотите забрать ее сегодня?

Эпилог

О дальнейшей судьбе Александра Тезкина остается рассказать совсем немного. Несколько дней спустя они вернулись в Москву и тотчас же уехали в деревню. Была середина мая, только-только распустились листья, и вдоль железнодорожных путей, на пустырях, всюду, где только возможно, копали землю под огороды.

Всю дорогу Катя молчала, не отходя от Тезкина ни на шаг. Когда они добрались до домика на берегу реки, она забилась в угол и смотрела вокруг тревожными глазами. Сане казалось, что никогда уже не вернется к ней прежняя веселость. Он водил гулять ее в лес, вдоль реки и к лесному озеру. Она шла за ним безучастно, молча глядела, как он сажает картошку, разговаривает с обрадовавшимися его приезду бабками, ходила вместе с ним на могилу к умершему весною на Пасху дедушке Васе.

Она научилась печь хлеб и собирала в лесу землянику и морошку, но ночью плохо спала и плакала, забываясь только под утро. Саня сидел возле нее, не отпуская руки, и готовил настои из лесных трав по совету осиротевших без деда старух.

От этих ли трав, от деревенского воздуха или от того, что ночи в августе стали темнее и дольше. Катерина мало-помалу начала успокаиваться. Сон ее сделался крепким, и как на фотобумаге проступают очертания человеческого лица, так и Саня стал постепенно узнавать в этой отрешенной от всего женщине свою возлюбленную, к которой стремился всю жизнь. Однако ж самому ему становилось все хуже. Болезнь снова стала стремительно развиваться, и осенью у него пошла горлом кровь. Козетта хотела везти его к врачу, но он отказался, сказав, что это скоро пройдет, уверяя себя, что еще до весны у него есть время. В ноябре она повезла его в Москву. Несколько дней его не брали в больницу, требовали каких-то справок, потом все-таки положили. Пробовали разные лекарства, пытаясь оттянуть печальный исход, – ничто не помогало.

Последние дни он был в совершенном бреду и говорил, что хочет вернуться обратно в забайкальскую степь, звал воспитательницу Ларису Михайловну и просил, чтобы ему принесли гречневой каши с молоком. Когда же его затуманенный взгляд натыкался на сидевшую рядом женщину с красными от бессонницы глазами, он умолял ее уехать и говорил, что Бог рассудил ему умереть в девятнадцать лет и никто не имел права вмешиваться в этот замысел, что он не желал видеть того, что произошло с близкими ему людьми и его страной в эти десять лет, и что мир, быть может, еще пожалеет, что Господь не призвал его к себе в тот год, когда было назначено, и дал отсрочку, как жалеет теперь он, Тезкин, об этих прожитых годах. И что последние времена скоро все равно настанут и никакие праведники и молитвенники не удержат мир от падения в бездну, но бояться этого не надо – не надо страшиться Божьего Суда, ибо там будут не осуждать, но разбираться, нет правых и виноватых, кроме одного человека, которому никогда не простится то, что он сделал… Дальше речь несчастного стала совсем бессвязной, он произносил отдельные слова, просил пить, и только перед самой кончиной сознание его прояснилось, и он узнал свою мать, братьев, Голдовского и Катю.

Улыбка заиграла на его спекшихся губах, он причастился из рук своего брата, попрощался со всеми, велел послать телеграмму в Мюнхен и завещал похоронить себя не в Москве, а на кладбище в деревне Хорошей. В ту же ночь Тезкин умер, не дожив трех месяцев до своего тридцатилетия.

Выполнить его последнюю просьбу оказалось неожиданно трудно. За разрешение похоронить покойника в соседней области требовалось дать взятку, а таких денег у обнищавшей семьи не было. Не мог помочь и Голдовский, ибо, несмотря на августовскую победу и развернувшиеся в стране реформы, западные интеллектуалы все меньше интересовались загадочной славянской душой. Россия вышла из моды, молодые таланты уехали, а те, кто остался, занялись продажей мебели, сигарет и женских трусиков, чем Левушка заниматься не желал совершенно, и фирма его, вынужденная покинуть сверкающий офис на Кутузовском проспекте и сократившаяся до хозяина и его жены, влачила жалкое существование на дому у Левы в Кожухове. В том Кожухове, где стало еще отвратнее и грязнее и к пьяным работягам прибавились нищие, проститутки и ничего не боявшаяся обнаглевшая шпана.

И лежать бы Тезкину на Домодедовском или Митинском кладбище, запихнутому между ячейками других могил, как в гигантской камере хранения, куда сданы все тела умерших до Судного Дня, когда бы не прилетевший в Москву Фолькер. Предприимчивый немец все уладил, и последнею тридцатою весною Тезкина повезли в Хорошую. Хоронили его в оттепель, земля не промерзла, и три оставшиеся в живых старухи сокрушенно глядели, как приехавшие из города люди закопали в землю того, кто должен был хоронить их.

Обратно ехали в темноте. Машину мягко покачивало на ухабах, Фолькер задумчиво слушал рассуждения степенного отца Евгения, сидевшая рядом с Анной Александровной Козетта задремала, и Левушке Голдовскому привидился то ли сон, то ли греза. Привиделось ему, что конец света действительно настал, правда, совсем не такой, как в Апокалипсисе. Он наступил не мгновенно и не сопровождался никакими катастрофами, а скорее напоминал кем-то спланированную и тщательно организованную эвакуацию. Это длилось несколько дней, о нем много писали в газетах, говорили по телевидению, главы государств и политики выступали с соответствующими заявлениями и даже успели собрать Совет Безопасности ООН, но решение принято не было. Кое-где была отмечена паника, кое-где резко возросло потребление спиртных напитков и посещение публичных домов, в иных местах наблюдалось массовое крещение, некоторые священники брали колоссальные взятки, хотя не совсем понятно было, для чего эти деньги им потребовались. Но в целом все проходило довольно спокойно. Люди завершали свои земные дела, убирали дома и доделывали работу, прощали друг другу все обиды и грехи, надеясь на скорую встречу по ту сторону бытия, и два космонавта, кружившие на орбите, с интересом наблюдали, как уходят в вечную жизнь сперва Америка и Австралия, затем Азия и Африка, после них Европа. И только светилась еще во мгле Россия, не то как покидающий последним корабль капитан, не то потому, что больше всех накопилось в ней грехов. Но вот стала гаснуть и она, уменьшаясь в размерах до Московского государства, как мечтали ее недруги, и точно отдавая Богу те земли, что некогда огнем и мечом присоединили к себе ее цари, – она вспыхивала, пока не угасла вся. Лишь по чьей-то забывчивости светилась маленькая точка между Питером и Москвою, где по-прежнему жили три одинокие старухи, три ветхие мойры, которых не взяли на небо и не сказали, что история закончилась, оставив охранять сокровища потухшей земли и память о ее смешных обитателях.