Впрочем, стратегия эта — не исключительно американская привилегия. Более того, пример, опираясь на который я рекомендовал президенту Клинтону повернуться лицом к центру, возник не на наших берегах, а во Франции. История о том, как французский президент-социалист Франсуа Миттеран сумел, применяя тактику триангуляции, обыграть в 1980-е годы лидера голлистского толка Жака Ширака, не менее поучительна, чем сходный пример Билла Клинтона.
ПРИМЕР ДЕСЯТЫЙ — УСПЕХ
ФРАНСУА МИТТЕРАН ДАРИТ ЖАКУ ШИРАКУ СВОЮ ПРОГРАММУ… И ПОБЕЖДАЕТ
Обращаясь ко мне с просьбой помочь ему оправиться от победы республиканцев на выборах в конгресс 1994 года, президент Билл Клинтон задумался об исторических параллелях. Одетый в простую домашнюю рубаху, джинсы, спортивные туфли, он свободно откинулся на спинку любимого кресла подле дивана в своем выдержанном в густых малиновых тонах кабинете в Восточном крыле Белого дома и рассуждал об имевшихся у него возможностях. Столкнувшись с конгрессом, который впервые начиная с 1953 года попал под контроль республиканцев, Клинтон думал, как управлять страной далее.
— Некоторые считают, что надо последовать примеру Трумэна и вступить в конфликт с конгрессом, — говорил он, сильно растягивая слова на южный манер. — Другие советуют вслед за Эйзенхауэром наладить сотрудничество, то есть попросту капитулировать.
Клинтон выжидательно посмотрел на меня. Я поднялся с места и подошел к книжному шкафу у противоположной стены. До того, в течение 45 минут ожидая хозяина, я успел тщательно изучить его содержимое, так что теперь безошибочно вытащил экземпляр биографии французского президента Франсуа Миттерана, который довелось прочитать несколько месяцев назад.
— Вот что вам надо. Повторите опыт Миттерана, — сказал я, открывая книгу на нужной странице.
Клинтон склонил голову набок. Такой ответ явно оказался для него неожиданным. Я напомнил ему, что, победив на выборах 1981 года, социалист Миттеран национализировал целые секторы французской экономики, что повергло страну в экономический коллапс, ибо консервативные правительства Соединенных Штатов и Англии перехватили у Франции большинство серьезных инвестиций — вкладывать в новое социалистическое государство никто не хотел. Потерпев поражение на парламентских выборах 1985 года, Миттеран столкнулся с ситуацией, возникшей впервые после образования голлистской Пятой республики (1958), — президент-социалист и правая палата депутатов. Премьер-министром он мог бы назначить какого-нибудь умеренного консерватора вроде Валери Жискар д'Эстена, продолжал я. Однако же Миттеран обратился к крайне правому — лидеру голлистов Жаку Шираку. Острые на язычок французы прозвали этот союз «сожительством».
Ширак, чего и следовало ожидать, приватизировал все, что национализировал Миттеран, развернув таким образом на 180 градусов политику, принесшую четыре года назад победу социалистам. Миттеран и не подумал сопротивляться; он одобрил новое законодательство, позволив консерваторам снять с себя скальп.
А когда два года спустя Ширак бросил Миттерану вызов на президентских выборах, говорил я, выяснилось, что у него нет программы. Все, чего он хотел бы добиться, у французов уже было. Какой смысл голосовать за него? В результате он проиграл. Переизбрали Миттерана.
— Возьмите республиканскую программу, — убеждал я президента. — Сократите дефицит, понизьте уровень преступности, реформируйте систему пособий, словом, решите их проблемы. И к 1996 году они останутся с пустыми руками.
В памятной записке, составленной мной для Клинтона в марте 1995 года, я окрестил эту стратегию триангуляцией.
Но остается вопрос: каким образом Миттерану удалось удержать в узде членов собственной партии? Поменяв местами все, за что стояли и он, и они — в конце концов это ведь социалистическая партия, — Миттеран все же сохранил положение лидера. Как?
В каком-то смысле преподанный им урок даже более поучителен, нежели уроки Буша и Клинтона. Осуществляя политику триангуляции, Миттеран менял не только позиции, но и роли. Из лидера партии он превратился в президента страны. Он двигался от частного к общему и завоевывал авторитет, поступаясь властью.
Миттеран 1981 года — убежденный социалист. Исполненный решимости кардинально реформировать французскую экономику, он энергично заменял частную форму собственности на общественную, утверждая, что если правительство не возьмет под свой контроль ключевые области индустрии, Франция станет марионеткой в руках транснациональных корпораций. «Национализация — это тот инструмент, с которым мы войдем в следующее столетие, — заявил он на первой же после выборов пресс-конференции, самой продолжительной во всей французской истории. — В противном случае вместо национализации произойдет интернационализация. Я отвергаю принцип международного разделения труда и продуктов производства, разработанный неизвестно где и подчиненный интересам других держав и народов. Национализация — вот орудие защиты французской промышленности». Национализация экономики, продолжал Миттеран, позволит нации «проводить собственно социальные, экономические и фискальные реформы».
Завоевав симпатии большинства обычно расколотой на группы и фракции французской публики, готовой поддержать национализацию главных отраслей промышленности, Миттеран решил ускорить процесс огосударствления французской экономики. Опьяненный идеей централизации, он отверг советы умеренных, которые рекомендовали ему взять под государственный контроль лишь 51 процент ключевых компаний. Ему нужны были все сто, и переходили они в собственность государства с головокружительной быстротой.
Велик был при этом и их диапазон: оборонные предприятия, включая заводы — производители истребителей и бомбардировщиков типа «Мираж», электронные, фармацевтические компании, банки — все это внезапно оказалось под контролем правительства. Социализм все сметал на своем пути, и напуганным капиталистам Париж, должно быть, казался Петроградом 1917 года.
Непосредственные результаты национализации оказались катастрофическими. Французские инвесторы отреагировали мгновенно: объем вложений лишь в 1981 году упал на 12 процентов. Деньги стремительно бежали из Франции, направляясь в куда более благоприятную для капитала атмосферу рейгановских Соединенных Штатов и тэтчеровской Великобритании.
Тем временем национализация становилась все более дорогим и порождающим инфляцию предприятием.
На перевод компаний в государственное владение французское правительство потратило около 50 миллиардов франков (10 миллиардов долларов): половину на промышленность, половину — на банки и иные финансовые учреждения.
Новые общественные предприятия получили мощные государственные субсидии, что стоило Франции еще 140 миллиардов франков (28 миллиардов долларов).
Но даже при этом они оказались убыточными: один эксперт подсчитал, что за три года национализации, с 1981 по 1984-й, убытки общественного сектора экономики составили 130 миллиардов франков (26 миллиардов долларов).
Национализация стоила стране 320 миллиардов франков (64 миллиарда долларов), пробив «серьезную дыру в финансовых запасах», как выразился Вивьен Щмидт, автор весьма поучительной книги «От государства к рынку». «Не прошло и года, как инфляция приняла галопирующий характер, и [французская] экономика покатилась вниз, — пишет он. — Импорт во много раз превосходил экспорт, а высокий уровень инфляции понижал конкурентоспособность французских товаров… дефицит в торговле с одной лишь Германией вырос с 35 процентов в 1981 году до 81 в первом квартале 1982-го». В целом же торговый дефицит вырос с 56 до 93 миллиардов франков.
«Показатели прибыли, — продолжает Шмидт, — бледнели на фоне растущих заработной платы и сокращения рабочей недели» — правительство, что нетрудно было предвидеть, вынужденно пошло на этот шаг. Неуверенные в экономическом будущем страны, международные банки подняли процентные ставки по долгам французских корпораций. Совершенно потрясенные социалисты, пишет далее Шмидт, «почти не пытались противопоставить что-либо инфляционной спирали и упадку макроэкономических показателей, что началось сразу после их прихода к власти».
По словам бывшего члена кабинета Анри Вебера, после первого же года в Елисейском дворце обнаружилось, что социалисты угодили в политическую ловушку: «Считаясь с действительностью, они должны были отказаться от своей социалистической доктрины… Отрицая действительность и цепляясь за доктрину, они проигрывали политически». К середине 1990-х годов французская экономика находилась в состоянии свободного падения.
Социализм потерпел поражение.
Вместе с экономическим упадком французские левые оказались к выборам в органы законодательной власти (1986) в состоянии политической катастрофы. Правые сделали из Миттерана с его экономической политикой чистое посмешище. Вот один характерный плакат того времени: на нем изображена обнаженная женщина, а внизу провокационная надпись: «При социализме у меня ничего не осталось».
