В таком блестящем окружении Руби совершенно потерялась. Неожиданно из лучшей ученицы она превратилась в обычного середнячка, ничем не примечательную бесталанную посредственность. И, конечно, высоконаучное медицинское заключение, сделанное Джорджи на основе учебника психологии для первого курса, с использованием терминов «нервный зажим» и «синдром ненужности», показалось Руби столь же аристократичным, как «пищевой невроз», свойственный, похоже, всем девочкам, окончившим дорогие частные пансионы. Дженифер, узнав историю Руби, тут же полезла под кровать, выволокла весь свой тайный запас шоколадок и принялась кормить несчастную сироту.
«Бедняжка, — вздыхала Дженифер, как будто Руби осиротела только вчера. — Но что за прелесть! Ты ведь можешь оказаться чьей угодно дочерью».
В то время кумиром молодежи был Мик Джаггер.
«Да-да, что-то общее есть, — определила Дженифер. — Точно, губы — один к одному. Я подумываю, не сделать ли и мне такие же», — добавила она, уносясь в свои фантазии будущей супермодели.
Психологические опыты Джорджи вновь растревожили в душе Руби мечты о принцессах и феях. Однажды, готовясь к экзамену по английской литературе, Руби перечитывала Джейн Остин и поймала себя на том, что прикидывает, а не может ли она, Руби, быть плодом тайной любви какой-нибудь знаменитости? Кто ее отец? Известный киноактер? Или поп-звезда? Или даже политик высокого ранга? Как же он будет счастлив принять в свои отцовские объятия родное дитя. Он засыплет ее подарками, стараясь наверстать упущенное. Возможно, у нее даже будет собственная квартирка в Челси вроде той, что родители подарили Дженифер на восемнадцатилетие. Но кем бы ни был настоящий отец Руби, она никогда не оставит и не забудет маму и папу, вырастивших ее… И все же, вдруг оказаться членом богатой и знаменитой семьи…
В реальности все было гораздо прозаичнее. Руби родилась в начале семидесятых и никогда не видела своего подлинного свидетельства о рождении. Однако изменения, внесенные в закон чуть позже, позволяли ей по достижении восемнадцати лет обратиться в социальную службу и получить свидетельство, где будут указаны имена ее настоящих родителей.
Руби заполнила все необходимые бумаги и в назначенный день явилась в мэрию. Карабкаясь по каменным ступеням, она впервые задала себе вопрос: «А стоит ли?»
Руби провели в небольшую комнату, похожую на школьный класс, и сказали: «Ждите Аманду». Руби ждала, озираясь по сторонам. Голые стены, выкрашенные ядовито-зеленой краской, были украшены грязными отпечатками детских ладошек и плакатами, с которых на зрителя смотрели истощенные подростки с ввалившимися глазами — типичные лица юных наркоманов. Коричневый линолеум на полу был заляпан пластилином и усыпан зловещего вида игрушками: куклы с вывернутыми конечностями, облезлые плюшевые медвежата с ампутированными лапами и бесколесные машинки. Если вы вдруг, случайно, пришли сюда в бодром настроении, подумала Руби, то полчаса в этой мрачной холодной комнате — и вам захочется отправиться в морг и лечь под нож патологоанатома.
Она поискала, куда бы присесть, но в комнате были только малюсенькие детские стульчики. Руби отошла к окну, прислонилась к подоконнику и стала смотреть на улицу, на людей, торопливо идущих куда-то по своим делам. Подходящий фон, подумала Руби, как в кино: утро ничем не примечательного дня, но в ее жизни сегодня наступает особый, поворотный момент. Сегодня Руби узнает, кто же она такая. И отныне не будет больше страха и чувства потерянности; отныне никакие любовные неурядицы не смогут выбить ее из колеи. Это осознание себя и собственного «я» внесет в жизнь Руби ясность и цельность.
Десять минут спустя прибыла Аманда. Это была крупная женщина, огромного роста и необъятных размеров; тяжело дыша, она буквально ввалилась в комнату. Внешний облик Аманды полностью соответствовал званию социального работника. То, что на ней было надето, Руби не смогла определить иначе как кафтан, скроенный из гигантского куска чудовищной бурой материи с аляповатыми разводами. На жирной шее Аманды болтались ожерелье из разноцветных деревянных бусин и очки на потертом шнурке в большой красной оправе. Волосы у Аманды тоже были кирпично-красные, выкрашенные хной.
Тяжелой поступью женщина пересекла комнату и приблизилась к Руби. Ход Аманды сопровождался волной удушливого аромата. Масло пачули — Руби вспомнила магазинчик народных промыслов, где в детстве покупала разные мелкие украшения и амулеты. Все в Аманде, каждое движение, полуулыбка, застывшая в уголках причудливо изогнутых губ, легкий наклон головы — все говорило о готовности к состраданию, просто кричало: «Я знаю, что вы чувствуете, я понижаю вас!»
— Руби Тейлор? — произнесла Аманда теплым голосом. — Меня зовут Аманда Форбс Грэнт.
Руби протянула одеревеневшую руку.
— О, здесь у нас такие формальности ни к чему. — Аманда сделала широкий жест: — Не желаете присесть?
Руби оглянулась. Куда? Аманда кивнула на детский стульчик, на котором и одной-то ягодицей не уместишься, и, театрально взмахнув полами кафтана, опустилась на крохотное сиденье с грацией дрессированного бегемота. Руби тоже кое-как пристроилась напротив Аманды.
— Все в порядке? — Женщина протянула руку и сжала запястье Руби.
— Да, — сказала Руби, — если не двигаться, то ничего, усидеть можно.
— Я говорю не о стуле, — мягко пояснила Аманда. — Я говорю о вас, Руби. Вы в порядке?
— Да, все хорошо, — кивнула Руби.
— Вы думаете, что все хорошо, — загадочным голосом произнесла Аманда. — Итак, начнем?
Руби взглянула на тонкий коричневый конверт, который Аманда положила на игрушечный столик.
— Это мое свидетельство о рождении? — спросила она.
— Да, это оно. Но вначале, прежде чем вы откроете конверт, я полагаю, нам следует поговорить о проблемах, возникших в вашей жизни в связи с тем, что вы были приемным ребенком.
— У меня не было никаких проблем, — начала Руби.
— Были, конечно были, — терпеливо сказала Аманда, чуть склонив голову набок.
— Но я… возможно, я смогу их сформулировать, когда узнаю, кто мои настоящие родители. Могу я посмотреть свидетельство? — вкрадчиво спросила Руби.
Аманда благосклонно улыбнулась и протянула конверт. Внутри лежал листок бумаги, тонкий и прозрачный, как салфетка.
— И это все? — спросила Руби.
Аманда кивнула.
На розовом листочке бледно-голубыми чернилами было написано: «Хоуп».
Хоуп[7]. Какое славное имя, и необычное. В глубине души Руби опасалась, что при рождении ей дали какое-нибудь невыразительное имя вроде Сары или Шерон.
