Но 23 февраля из-за тех же морозов и заносов в магазинах случились перебои с черным хлебом (только с черным — и белый, и другие продукты лежали свободно). И волнения вдруг вспыхнули снова, сами собой. Неожиданно и для властей, и для Думы, и для большевиков. Столичная масс оказалась уже настолько раскачанной, взбаламученной и развращенной безнаказанностью прошлых выступлений, что такой мелочи стало достаточно… Разбуянившиеся хулиганы били витрины, переворачивали трамваи. На следующий день беспорядки продолжились по нарастающей. Теперь к ним присоединились и революционеры, организованно поднимая рабочих.
В Ставку об этом посылались сообщения от Родзянко, от частных лиц. Но… шли и бодрые доклады Протопопова, что ситуация под контролем, что он справится. Видимо, и в самом деле надеялся, что опять обойдется, само собой уляжется. Не улеглось. Градоначальник Балк запросил войска. Однако Хабалов растерялся. Действовал вяло и нерешительно. Выделял солдат — ну они и стояли себе в оцеплениях. Солдаты разложившихся и малодисциплинированных запасных батальонов. Которые в этих оцеплениях подвергались дополнительной агитации хулиганов и революционеров. Официально царю было доложено об угрожающем положении только вечером 25 февраля, да и то в очень сглаженном, отредактированном виде. А войскам было разрешено применять оружие.
И на следующий день в нескольких местах возникла стрельба. А царь прислал распоряжения: премьеру Голицыну — распустить Думу, а Хабалову — пресечь беспорядки. Но было уже поздно. В ночь на 27 февраля взбунтовались запасные батальоны Павловского и Волынского полков. 15-тысячная вооруженная масса понеслась по улицам, убивая офицеров и полицейских. Присоединились штатские хулиганы, рабочие, студенты. Стали захватывать тюрьмы, выпуская заключенных, громить суды и полицейские участки. Хабалов пребывал в полной прострации. У него оставалось еще более 150 тыс. солдат и офицеров, но он уже считал их ненадежными и не предпринимал ничего. Кончилось тем, что засел в Адмиралтействе, о чем мало кто и знал.
Деморализованное правительство отправило царю прошение об отставке и… разошлось. А Дума выполнять указ о роспуске отказалась. Большинство во главе с Родзянко полагало, что авторитет “народных избранников” надо использовать для прекращения беспорядков. Узнав, что никакой власти в городе уже нет, создали “Временный комитет Государственной Думы для поддержания порядка в Петрограде и для сношения с учреждениями и лицами”. Другая часть, радикальная, во главе с Керенским и Чхеидзе, была совершенно иного мнения. Она сочла, что должна возглавить начавшуюся “революцию”. А многие буяны, студенты, а за ними и солдаты, не зная, что им дальше делать, как раз и начали стекаться к Думе — на ее “защиту” от “реакции”. И депутаты-социалисты подсуетились использовать ситуацию, принялись организовывать Петроградский Совет.
В Могилеве только 27 февраля открылась грозная правда. В общем-то ничего еще не было потеряно. Петроград — это была далеко не вся Россия. А несколько запасных батальонов — это еще не армия. Чтобы разогнать толпы смутьянов, было достаточно одной кадровой дивизии. В конце концов, Парижскую Коммуну раздавили при куда более неблагоприятном соотношении сил. В Ставке были сосредоточены рычаги управления, царь мог лично возглавить и централизовать подавление, назначить новых министров, двинуть войска… Но для этого требовалась “сильная рука”. А Николай Александрович по натуре был совсем не таким человеком. Прошение правительства об отставке он не утвердил — хотя этого правительства больше не существовало, оно разбежалось, а частично было уже арестовано. Возглавить экспедицию на Петроград назначил генерала Н.И. Иванова. А сам в ночь на 28-е оставил Ставку и выехал в Царское Село, к семье. За которую беспокоился.
Иванов, 65-летний старик, был уже ни на что не годным военачальником. После того, как он провалил несколько операций, его держали при царе без всяких назначений, из уважения — он был крестным наследника Алексея. Впрочем, в 1905 г. он прославился умением усмирять бунты уговорами и “вразумлением”, а не жестокостью. Возможно, из-за этого и был назначен. И толком организовать карательную экспедицию он так и не сумел. Дейстовал не спеша, с оглядкой. Да и то сказать, назначение-то неблагодарное. Потом станешь мишенью для всей “общественности”, как было с Ренненкампфом, Меллером-Закомельским. Как бы и “крайним” не окзаться. И Иванов так и протянул резину, пока экспедиция не отменилась.
А 28 февраля обстановка в Петрограде снова изменилась. Сыграло роль, что в Думе образовался некой “центр кристаллизации” — и “Временный комитет” Родзянко, и Совет Керенского и Чхеидзе. И как раз тогда-то стихийный бунт и погромы начали приобретать черты революции. К Думе пошли гимназисты, интеллигенция, пошли рабочие. Пошли и войска — и уже не группами и толпами, а частями. С офицерами, с оркестрами. Моряков Гвардейского экипажа привел к Тавричечскому дворцу великий князь Кирилл Владимирович — с красным бантом на груди. Вслед за Питером и в Москве люди и воинские подразделения стали стекаться к городской Думе…
И в эту кашу ехал царь! Оторвавшись от Ставки. Но и не достигнув столицы. Ехал через Вязьму, Бологое. Без информации, узнавая об обстановке на станциях, из противоречивых телеграмм и слухов. В Малой Вишере кто-то не пойми откуда сообщил, что впереди дорогу перекрыли какие-то войска. Или забастовщики. Да и вообще казалось опасным ехать через мятежный Петроград. Царский поезд повернул в объезд. И очутился во Пскове…
Впоследствии многократно поднимался вопрос, почему царя не поддержала армия? Даже почему армия “изменила” ему, писали и о “военном перевороте”. Такая версия возникает лишь в результате невнимательного рассмотрения событий. Или их одностороннего освещения. Армия не поддержала Николая Александровича только лишь из-за того, что он сам этого не пожелал. Достаточно было одного его обращения, одного его слова — и от бунтовщиков осталось бы мокрое место. Вспомним историю “заговора генералов” в Германии в 1944 г. — один телефонный разговор фюрера с командиром батальона, и все было кончено. Да, российский генералитет и офицерство в 1917 г. были уже сильно заражены либеральными настроениями, но от этого они не стали изменниками. И сохраняли повиновение своему монарху и Верховному Главнокомандующему… Но он не хотел снова быть “кровавым”.
И все-таки, почему революция произошла так легко? Да потому что, если строго разобрать факты, в марте 1917 г. переворотов было не один, а два. Явный и скрытый. И впоследствии тщательно затушеванный как в либеральной, так и в советской литературе. И в зарубежной тоже!. При создании “Временного комитета Государственной Думы” никакой речи о “революции” вообще еще не было! Своей целью он ставил только “взять в свои руки восстановление государственного и общественного порядка”. Восстановление, а не ниспровержение. Вероятно, Родзянко рассчитывал, что бунт в столице станет уроком для царя, а восстановление порядка продемонстрирует авторитет Думы и склонит Николая Александровича согласиться на “ответственное министерство”. Но не более того.
Однако тут-то и сработал заговор. Вспомним процитированное выше донесение Охранного отделения о двух группировках оппозиции — сторонниках “конституционной” передачи власти думскому большинству и сторонниках дворцового переворота. На переворот-то у них оказалась кишка тонка, а вот подвернувшимся случаем они воспользовались. И пока Родзянко носился по Питеру, то в разные учреждения, то по митингам, успокаивая речами бунтовщиков, пошла закулисная возня. Заговорщики за спиной даже и председателя Думы сформировали список Временного правительства. Куда вошло много масонов. Причем умеренные лидеры либералов, вроде Родзянко, из списка выпали. Зато были включены такие радикальные оппозиционеры, как Милюков и Керенский. Да и вообще основой списка стала “вторая группировка”.
А царь действительно склонился согласиться на “ответственное министерство”. В надежде, что это поможет выправить ситуацию. И со станции Дно 1 марта Николай II отправил телеграмму Родзянко, приглашая его приехать во Псков, в штаб Северного фронта. Вместе с премьером Голицыным, государственным секретарем Крыжановским и кандидатом на пост главы нового правительства, которому, по мнению Думы, “может верить вся страна и будет доверять население”. До Родзянко телеграмма не дошла. Была перехвачена заговорщиками. Царю сообщили, что “Родзянко задержан обстоятельствами выехать не может”. А Голицын был уже арестован Керенским. И вместо них во Псков отправились прогрессисты Шульгин и Гучков. С тем самым списком правительства, который был выработан на закулисном совещании. Ехали якобы от Думы. Хотя на самом деле не были уполномочены никаким официальным органом. Не то что Думой, а даже и “Временным Комитетом Думы”.
