В основном эти стычки происходили не на виду – за стенами домов или поздно ночью – и вспыхивали по самым глупым поводам, которые только можно было вообразить: один не так посмотрел на другого, другой оскорбил третьего неудачной шуткой, а четвертый просто раздражал всех своим видом. Уже несколько недель Губернатор был озабочен тем, что стычки эти случались все чаще.
Но до этого дня большинство таких столкновений оставались личными.
Сегодня же драка разразилась прямо средь бела дня, около продовольственного центра, на глазах у двадцати человек… и толпа, похоже, только подливала масла в огонь. Сперва прохожие с отвращением смотрели на двух молодых солдат, голыми кулаками колотивших друг друга на холодном ветру. Их лишенные изящества удары были пронизаны презрением и яростью, глаза горели гневом неизвестно на кого.
Но вскоре что-то в толпе изменилось. Злобные выкрики уступили место возгласам и гиканью. В глазах наблюдателей вспыхнула жажда крови. Стресс, вызванный эпидемией, вырвался наружу в форме диких животных воплей, безумных одобрительных восклицаний и исступленных жестов некоторых из молодых мужчин.
Мартинес с охранниками появился как раз на пике драки.
Дин Горман, паренек-реднек с фермы в Огасте, одетый в потрепанные джинсовые вещи и исколотый татуировками в стиле хеви-метал, сделал подножку Джонни Прюитту, толстому и рыхлому любителю травки из Джонсборо. Прюитт, который опрометчиво выступил с критикой футбольной команды «Огаста Стейт Джагуарс», резко выдохнув, повалился на песок.
– Эй! А ну-ка прекратите!
Мартинес подошел с северной стороны, держа у бедра еще не остывшую после потасовки в сарае «М1». По пятам за ним следовали трое охранников, оружие которых тоже было наизготове. Мартинес перешел улицу, но разглядеть дерущихся за плотным кольцом разгоряченных зевак было не так-то просто.
Виднелись лишь клубы пыли, мелькавшие кулаки и кричавшие зрители.
– ЭЙ!!!
Внутри сомкнувшегося круга наблюдателей Дин Горман пнул Джонни Прюитта по ребрам металлическим носком своего тяжелого ботинка, и толстяк скорчился в муках, перевернувшись на спину. Толпа возликовала. Горман напрыгнул на парня, но Прюитт парировал маневр, выставив колено, которое пришлось Горману точно в пах. Зрители ахнули. Горман упал на бок, прижав руки к своему хозяйству, и Прюитт, подскочив к противнику, нанес несколько косых ударов ему в лицо. Из носа Гормана на песок алыми полосами брызнула кровь.
Мартинес начал расталкивать зрителей, пытаясь пробиться в центр.
– Мартинес! Стой!
Почувствовав, как его крепко схватили за руку, Мартинес развернулся и увидел Губернатора.
– Погоди секунду, – едва слышно произнес этот жилистый человек, и в его глубоко посаженных глазах промелькнула искра заинтересованности. Его усы, свисавшие по обе стороны ото рта, подобно подкове, стали густыми и темными, придав его лицу хищное выражение. Поверх полотняной рубашки и джинсов на нем был длинный черный плащ, на ногах – высокие кожаные сапоги; волосы величественно развевались на ветру. Он выглядел как рыцарь-дегенерат из девятнадцатого века, этакий стильный вооруженный бандит. – Хочу кое-что проверить.
Мартинес опустил оружие и качнул головой в сторону драки:
– Боюсь, как бы кого-нибудь не убили.
К этому моменту здоровый Джонни Прюитт уже сомкнул свои толстые пальцы на горле Дина Гормана, и Горман начал задыхаться и хрипеть. В считаные секунды драка превратилась из жестокой в смертельную. Прюитт не собирался отступать. Толпа разразилась жуткими хриплыми возгласами. Горман дергался и корчился на земле. Ему не хватало воздуха, лицо его приобретало цвет баклажана. Глаза были навыкате, во все стороны летела кровавая слюна.
– Не бойся, бабушка, – пробормотал Губернатор, пристально наблюдая своими пустыми глазами.
И в эту минуту Мартинес понял, что Губернатор следил не за самой дракой. Глаза его скользили по выстроившимся полукругом зрителям: Губернатор наблюдал за наблюдателями. Казалось, он впитывал в себя выражение каждого лица, каждый зверский вой, каждый выкрик и возглас.
Тем временем Дин Гоман на земле начал затихать в мертвой хватке похожих на сардельки пальцев Джонни Прюитта. Лицо Гормана посерело и уже приблизилось по цвету к сырому цементу. Его глаза закатились, он перестал бороться.
– Ладно, хватит… Оттащи его, – сказал Губернатор Мартинесу.
– ВСЕ НАЗАД!
Мартинес проложил себе дорогу через толпу, держа винтовку обеими руками.
Под дулом ствола «МГ» толстый Джонни Прюитт наконец-то разжал свои руки, и Горман задергался.
– Приведи Стивенса, – приказал Мартинес одному из охранников.
Толпа, все еще возбужденная от этого ажиотажа, застонала. Одни ворчали, другие свистели, разочарованные разрядкой.
Стоя поодаль, Губернатор внимательно наблюдал за этим. Когда зрители начали расходиться в разные стороны, качая головами, он подошел к Мартинесу, по-прежнему стоявшему над мучившимся Горманом.
Мартинес поднял глаза на Губернатора:
– Жить будет.
– Хорошо. – Губернатор взглянул на парня, валявшегося на земле. – Думаю, я понял, что делать с гвардейцами.
В то же самое время в темноте импровизированной камеры на нижних ярусах гоночного трека шептались четверо мужчин.
– Не сработает, – скептически произнес первый, который скорчился в углу в пропитанных мочой семейных трусах и смотрел на тени своих товарищей по заключению, сидевших вокруг него на полу.
– Да заткнись ты, Мэннинг, к чертовой матери! – прошипел второй, Баркер, тощий как палка двадцатипятилетний парень, сердито глядевший на остальных арестантов сквозь длинные пряди сальных волос.
Когда-то Баркер был любимчиком майора Джина Гэвина в Кемп-Элленвуде в Джорджии и получил назначение на специальную службу в 221-м батальоне военной разведки. Теперь – спасибо этому психу Филипу Блейку – Гэвина больше не было, а Баркера разжаловали, превратив в униженного полуголого оборванца и бросив в подвал забытых богом катакомб, где ему приходилось существовать лишь на холодной овсянке да изъеденном червями хлебе.
Четверо караульных находились здесь на «домашнем аресте» уже больше трех недель, с того самого момента, как Филип Блейк хладнокровно, на глазах десятков горожан, одним выстрелом убил их офицера Гэвина. Теперь они чувствовали лишь голод и чистую ярость, цепляясь за тот факт, что Баркер был прикован к стене из шлакоблоков прямо слева от закрытой двери и с этого места теоретически мог напрыгнуть на человека, входящего в камеру, – например, на Блейка, который регулярно наведывался сюда, чтобы забрать одного из узников и отвести его на встречу с какой-то чудовищной участью.
– Он не глуп, Баркер, – прохрипел из противоположного угла третий человек, Стинсон. Он был старше и полнее остальных, этакий славный парень с гнилыми зубами, который когда-то руководил отделом реквизиций на базе Национальной гвардии.
– Я согласен со Стинсоном, – сказал Томми Зорн, сидевший в нижнем белье у дальней стены. Кожу на его исхудалом теле покрывала неприятная сыпь. Когда-то Зорн работал на базе Национальной гвардии в отделе доставки. – Он нас сразу раскусит.
– Не раскусит, если все сделать четко, – возразил Баркер.
– И кто же будет изображать мертвеца?
– Да без разницы. Я вот точно врежу ему, когда он откроет дверь.
– Баркер, по-моему, ты здесь совсем двинулся. Серьезно. Хочешь кончить, как Гэвин? Как Грили, Джонсон и…
– ТЫ ХРЕНОВ ТРУС!!! МЫ ВСЕ КОНЧИМ, КАК ОНИ, ЕСЛИ ВЫ ЧТО-НИБУДЬ С ЭТИМ НЕ СДЕЛАЕТЕ!
Громкость голоса Баркера, натянутого, как высоковольтный провод, резко оборвала разговор. Четверо караульных долго сидели в темноте, не произнося ни звука.
Наконец Баркер сказал:
– Нужно лишь, чтобы один из вас, пидоров, изобразил мертвеца. Больше я ни о чем не прошу. Я оглушу его, как только он войдет.
– Сложно сыграть убедительно, – протянул Мэннинг.
– Изваляйся в дерьме.
– Очень смешно!
– Порежься и размажь кровь по лицу – и пусть высохнет. Не знаю… Царапай глаза, пока кровь не пойдет. Хочешь отсюда выбраться?
Повисла долгая пауза.
– Вы же хреновы гвардейцы, черт вас дери! Хотите сгнить здесь, как опарыши?
Снова воцарилась тишина, а затем в темноте раздался голос Стинсона:
– Ладно, я согласен.
Боб вслед за Губернатором прошел через скрытую от посторонних глаз дверь с одной из сторон гоночного трека, затем спустился по железной лестнице и пересек узкий коридор со сложенными из шлакоблоков стенами. Шаги гулким эхом отдавались в тускло освещенном помещении. На потолке горели питающиеся от генераторов аварийные светильники, забранные сеткой.
– Я наконец-то понял, Боб, – сказал Губернатор, бренча связкой ключей от всех замков, висевшей на длинной цепочке у него на ремне. – Этому городу нужны… зрелища.
