Читаем без скачивания Око Озириса - Ричард Фримен

— Эти фигуры поразительны. Видели вы того полинезийца? Я, право, почувствовала, как будто он вот-вот прыгнет на нас.

— Действительно, жутко, — согласился я, — но опасность миновала, мы уже вне сферы их влияния.

Мы вышли в это время на площадку и круто повернули влево вдоль северной галереи, из которой мы попали в Четвертый Египетский Зал.

В ту же минуту дверь с противоположной стороны отворилась, послышался своеобразный высокий звук, как бы жужжание, и показался Джервис на цыпочках, с поднятой рукой.

— Двигайтесь как можно тише, — произнес он — Мы как раз начали экспозицию.

Наш провожатый вернулся назад со своим фонарем, а мы вошли за Джервисом в комнату, откуда он вышел. Она была велика и, пожалуй, не светлее галерей, потому что единственная зажженная лампа в той стороне, с которой мы вошли, оставляла почти в полной темноте остальную часть комнаты. Мы сели тотчас же на стулья, приготовленные для нас и, раскланявшись со всеми, я стал осматриваться. В комнате было трое, исключая Джервиса: Торндайк, с часами в руках, седой господин, как я подумал, д-р Норбери, и небольшая фигура в полутемном дальнем конце — это был, вероятно, Поультон. В нашем конце комнаты помещались два больших подноса, которые я видел в мастерской. Теперь они были на подставках, и каждый из них соединялся с резиновым рукавом, опущенным в бадью. В дальнем конце обрисовывались зловещие очертания освещенной виселицы. Только теперь я увидел, что это была вовсе не виселица, потому что к верхней перекладине прикреплена была большая стеклянная чаша без дна. Внутри чаши был стеклянный шар, светившийся странным зеленым светом. А в середине шара было яркое красное пятно. Пока все было довольно ясно. Своеобразный звук, наполнявший комнату, был жужжанием прерывателя. Шар был, очевидно, трубкой Крукса, а красное пятно — внутрисветящийся, раскаленный докрасна круг антикатода. Яснее говоря, производился снимок Х-лучами. Но снимок — с чего? Я напрягал зрение, стараясь рассмотреть продолговатый предмет, лежавший на полу, как раз под шаром, но не мог решить, на что похож этот предмет. Но вдруг д-р Норбери разрешил эту загадку.

— Я страшно удивлен, — сказал он, — что вы выбрали для начала такой сложный предмет, как мумия. Мне казалось, что проще было бы взять гроб или деревянную фигуру. Это было бы понятнее.

— В некоторых отношениях — да, — возразил Торндайк. — Но разнообразие материала, заключающегося в мумии, имеет свои преимущества. Я надеюсь, ваш отец не болен, мисс Беллингэм?

— Он нездоров, — ответила Руфь, — и мы решили, что лучше отправиться мне одной. Я знала хорошо господина Ледербогена. Он жил у нас одно время, когда был в Англии.

— Я надеюсь, — сказал д-р Норбери, — что побеспокоил вас недаром. Г-н Ледербоген говорит о «нашем знакомом — бродяге с длинным именем, которое он никогда не мог запомнить!» Мне кажется, что он называет так вашего дядю.

— Но я не могу назвать своего дядю бродягой, — сказала Руфь.

— Нет, нет, конечно, — поспешил согласиться д-р Норбери. — Однако вы должны сами взглянуть на письмо. Ведь мы не должны заводить разговоров на неподходящие темы, пока опыт производится, доктор?

— Подождите лучше, пока мы не кончим, — сказал Торндайк, — потому что я хочу погасить свет. Прекратите ток, Поультон.

Зеленый свет исчез. Жужжание прерывателя понизило тон и замерло. Тогда Торндайк и д-р Норбери встали и направились к мумии, которую они осторожно приподняли, пока Поультон вытаскивал из-под нее то, что оказалось теперь огромным конвертом из черной бумаги. Единственная лампа была потушена, и комната погрузилась в полную темноту, пока не вспыхнул внезапно яркий оранжево-красный свет как раз над одним из подносов.

Мы все собрались в кружок, чтобы наблюдать, как Поультон — старший жрец в этой мистерии — вытащил из черного конверта колоссальный лист бромистой бумаги, осторожно положил его на поднос и начал смачивать при посредстве большой кисти, которую погружал в ведро с водой.

— Я думал, что вы всегда употребляете в таких случаях пластинки, — сказал д-р Норбери.

— Да, мы предпочитаем пластинки, но шестифутовая пластинка немыслима, а поэтому я заказал специальную бумагу.

Есть что-то таинственно-притягательное в наблюдении постепенного проявления фигуры на белой гладкой поверхности пластинки или бумаги.

С полминуты не было заметно никакой перемены на однообразной поверхности. Потом, мало-помалу, почти незаметно, края начали темнеть, оставалось светлое пятно с контуром мумии. Потом края из грифельно-серых постепенно становились почти черными, но контур мумии, ясно выделившийся, оставался белым. Наконец, и белое пятно стало покрываться серой дымкой, и когда серый цвет сгустился, из него начал выделяться, выползая точно светлое сероватое привидение, таинственный страшный скелет.

— Жутко, — проговорил д-р Норбери. — У меня такое чувство, точно я присутствую при каком-то нечестивом обряде. Ну, посмотрите-ка!

Серые тени футляра, обмоток и мускулов стали проваливаться куда-то во мрак, а белый скелет выделился резким контрастом. Зрелище было действительно жуткое.

— Вы растеряете и все кости, если будете продолжать проявление — сказал д-р Норбери.

— Мне нужно, чтобы и кости потемнели, — возразил Торндайк, — на случай, если есть там какие-нибудь металлические предметы. У меня есть еще три листа бумаги.

Теперь стал темнеть и белый скелет, становясь все менее ясным. Торндайк наклонился над подносом и впился глазами в середину грудной клетки.

А мы все молча следили за ним.

Вдруг он встал.

— Теперь, Поультон, — сказал он резко, — давайте гипосульфит, как можно скорее.

Поультон, который ждал, положив руку на кран дренажной трубы, быстро спустил проявитель в таз и залил фиксажем.

— Ну, теперь можем смотреть сколько угодно, — сказал Торндайк. Через несколько секунд мы отвернули одну из ламп. Свет упал на фотографию, и Торндайк прибавил:

— Видите, мы не совсем растеряли скелет.

— Нет, — доктор Норбери надел очки и наклонился над подносом.

И в эту минуту я почувствовал, что Руфь коснулась моей руки у локтя, сначала легко, а потом сжала руку крепко, нервно. Я чувствовал, что ее рука дрожит. Я со страхом взглянул на нее и увидал, что она смертельно побледнела.

— Не выйти ли нам лучше в галерею? — спросил я. — В комнате с плотно закрытыми окнами стало душно и жарко.

— Нет, — спокойно возразила она. — Я хочу остаться. Мне теперь совсем хорошо.

Но она все еще крепко держалась за мою руку. Торндайк пристально взглянул на нее, потом отвернулся, так как д-р Норбери обратился к нему с вопросом.

— Почему это, как вы думаете, некоторые зубы кажутся гораздо белее других?

— Я думаю, что эта белизна зависит от присутствия металла, — отвечал Торндайк.

— Как? Вы думаете, что в зубах есть металлические пломбы? — спросил Норбери.

— Да.

— Да что вы? Это чрезвычайно интересно. Употребление золотых пломб и искусственных зубов было, действительно, известно в Древнем Египте, но у нас, в Музее, не было таких экспонатов. Надо бы развернуть мумию. Как вам кажется? Все эти зубы запломбированы одним металлом? Они не все одинаково белы?

— Нет, — отвечал Торндайк — Те зубы, которые совершенно белы, несомненно, запломбированы золотом, но вот этот сероватый запломбирован, вероятно, оловом.

— Очень интересно, — сказал д-р Норбери.

— Весьма интересно! А что вы скажете вот об этом слабом пятне на груди вверху грудной кости?

На этот его вопрос отвечала Руфь.

— Это Око Озириса! — воскликнула она нерешительно.

— Господи! — воскликнул д-р Норбери. — Так и есть. Вы совершенно правы. Это действительно — Око Горуса или Озириса, если вы предпочитаете это название. Я полагаю, это вызолоченный девиз на какой-нибудь ткани.

— Нет, я сказал бы, что это татуировка. Это слишком неясно для позолоты. И я сказал бы даже, что татуировка выполнена киноварью, так как татуировка углем не оставила бы такого заметного пятна.

— Мне кажется, вы ошибаетесь, — сказал д-р Норбери, — но это мы увидим, если директор позволит развернуть мумию. Кстати, вот эти маленькие предметы у колена тоже металлические, кажется?

— Да, металлические. Но они не у колена, они в самих коленах. Это куски серебряной проволоки, которая употребляется для скрепления разбитых коленных чашек.

— Вы уверены в этом? — воскликнул д-р Норбери, с восторгом глядя на маленькие белые пятна. — Потому что, если это так, то ведь мумия Себек-Хотепа представляет единственный образец.

— В этом я вполне уверен, — сказал Торндайк.

— В таком случае, — сказал д-р Норбери, — ведь мы сделали открытие, благодаря вашим исследовательским способностям. Бедный Джон Беллингэм! Не знал он, какое сокровище оставляет нам. Как бы я хотел, чтобы это было ему известно! Как бы я хотел, чтобы он был здесь сейчас!