Читаем без скачивания Рэмбо под Южным Крестом - Конрад Граф

— Вы устали, — сказал Шаве, — и проголодались. Сегодня у нас с женой большой праздник, и мы приглашаем вас к себе в гости.

Панамоли переглянулись. Они не принесли господину печень и сердце жертвы — не исполнили его волю. А он не только не сердится, но и приглашает их в гости!

Первый раз Шаве позвал их в дом, когда, вернувшись из Понтьевиля, узнал, что они принесли в жертву полицейский патруль. Тогда господин был в ярости, опасаясь, что бессмысленное убийство полицейских привлечет внимание столичных властей. И успокоился лишь после того, как узнал, что люди-крокодилы действовали по воле тала панамолей. Полицейский капрал Нголле заметил, что люди-крокодилы приносят жертвы тогда, когда тал танцует ночью, а все жители крааля прячутся в хижинах и ничего не видят. И он предупредил тала, что обвинит его в соучастии в убийстве. И тогда ла-джоку ничего не оставалось делать, как обратиться к помощи людей-крокодилов, которые и отправили любопытного капрала, а заодно и его помощника, в страну облаков.

Теперь господин приглашает их в свой дом во второй раз. Значит, у него и его жены действительно большой праздник, и он не хочет омрачать его своим гневом.

— Отдохните, пока жена приготовит еду, — сказал Шаве и пошел к дому.

Жанна зашила последний алмаз и сняла платье.

— Помоги мне, Альбер.

Она приложила к себе корсет и повернулась к мужу спиной. Шаве зашнуровал его и осторожно стянул.

— Не туго?

— Хорошо. Завязывай.

— Ты почти такая же, Жанна, как и тогда, — сказал Шаве, завязывая узел. — Одевайся.

Жанна оделась и прошлась по комнате.

— Твои тараканы вернулись? — спросила она, поднимая и опуская руки. — Кажется, пора бы.

— Они вернулись, но не нашли янки.

Жанна застыла, глядя на мужа испуганными глазами.

— И что теперь?

Ничего, пожал плечами Шаве. Просто мы раньше уйдем. Дождемся Мьонге и сразу уйдем. И тогда Жанна вспомнила.

— Послушай, Альбер, — спросила она, — а что ты думаешь делать с Мьонге?

Шаве устало махнул рукой.

— Нашла о чем ломать голову. Лучше накрой на стол, я уже пригласил тараканов в гости.

— И что им прикажешь подать? — усмехнулась Жанна.

— Все, что есть в доме, дорогая, — ведь они обчистили нас до нитки. Ящик с джином я оставил на веранде. Выставь им все, пусть обожрутся.

— Ну, что ж, — оглядела неубранный стол Жанна, — через десять минут зови гостей.

Шаве кивнул и вышел из комнаты.

Глава 15

Белый человек из синдиката бросил на циновку крупный алмаз и посмотрел на гангу с нескрываемым презрением. Но ганга не видел этого — он сидел с закрытыми глазами, и раскрашенное лицо его было непроницаемым. Он ощутил настроение белого человека по стуку камня, который был не положен, а брошен. Ганга ударил себя по коленям толстым ремнем и не почувствовал боли. Значит, это было уже не его тело, а другое. Но еще оставалась боль внутри, и когда она покинет его, тогда он переселится в страну облаков.

Ганга, с трудом поднимая тяжелый ремень, бил себя по коленям и слышал свой голос будто со стороны:

— Кунг-кундунг-кикундунг… Кунг-кундунг-кикундунг…

Голос не выражал ничего — ни призыва, ни мольбы. Это была жалоба старого человека на свое одиночество и на свою тоску. Но мокиссо сразу же услышали его, потому что они были рядом — ганга видел их мелькающие тени и ощущал на лице слабое колебание воздуха от их движений. Они освятили то, что принесли им люди, и растаяли, растворились, слились с темнотой. В глазах ганги померк свет и он затих. Ему стало покойно и хорошо. Он не ощущал себя.

Панамоли молча стояли вокруг, не смея потревожить этот покой, и ждали, когда ганга снова вернется к ним. И тогда Мьонге, стоя позади него, не выдержал и тихо сказал:

— Ганга, не уходи…

И ганга услышал его — единственный голос, который он мог еще услышать. Он открыл глаза и протянул дрожащие руки. Ему помогли подняться, и он сказал, что мокиссо явились ему и освятили все, что принесли ему панамоли и белый человек. Ганга не мог уже нагнуться и показал Мьонге глазами на циновку. Мьонга поднял алмаз и помог ганге дойти до хижины. Там он протянул ему камень, но ганга отстранил его руку.

— Ты отдашь его нгандо-покровителю, — сказал старик. Ведь он предназначен ему. А реке я отдам то, что ей и принадлежит.

Он вынул из калебасы речной голыш, обмазал его синей глиной и насадил на стрелу. Второй комочек глины с вдавленным в него голышом ганга велел передать Шаве.

— Если он не глуп, он сохранит его на память, — сказал он и, подумав, добавил: — До тех пор, пока покровитель не возьмет его тело.

Он снял со стены лук и вышел из хижины.

— Веди меня, Мьонге, я уже плохо вижу.

И Мьонге не стал говорить ему о полной луне. Он взял его под руку и медленно повел к реке. Панамоли ждали его, растянувшись цепочкой вдоль берега.

Полная круглая луна высеребрила Луалабу, и дальний лес на другой стороне не казался мрачным и диким, освещенный ровным спокойным светом.

Ганга вложил стрелу в тетиву и высоко поднял голову. Лицо его, раскрашенное красной и синей краской, было спокойно и торжественно. Он стал просить реку принять в жертву то, что принадлежит ей по праву. Он не обращался к нгандо-покровителю — он обращался к реке, откуда вышел и куда собирался возвратиться, может быть, рыбой, может быть, крокодилом, а, может быть, и простым тростником. И тогда он запел старую песню панамолей о Луалабе, все подхватили ее, и ганга заплакал. Он был счастлив, потому что покидал мир горя и забот и собирался переходить в жизнь, полную радости и счастья. Когда песня кончилась и все замолчали, ганга громко произнес заклинание и выпустил стрелу. Она прочертила короткую черную дугу и плюхнулась в воду. Ганга выронил лук и упал. Панамоли подхватили его и с танцами и песнями понесли в крааль. Ганга переселился в страну облаков, и ему можно было только завидовать.

Мьонге прошел мимо крааля и направился к дороге. Под этим огромным звездным небом и необъятным лунным светом он вдруг почувствовал себя страшно одиноким. Его отца и мать взял ганга, потому что ла-джок Шаве вложил в его сердце страх. Ганга освободился от страха и теперь обрел другую жизнь, полную забвения. Шаве потерял свою колдовскую силу и уже не может изменить тело Мьонге по своему желанию. Когда-нибудь, когда устанет, он сам переселится в страну облаков и снова встретится там с гангой. А сейчас он должен передать алмаз нгандо-покровителю, чтобы он взял тело Шаве, белого Шаве, перед которым у него не было никакого страха. У него не было страха и перед нгандо-покровителем. Мьонге заметил это за собой еще при их первой встрече. Теперь он понял, почему потерял страх перед всеми, — он был одинок, и ему некого было огорчать своей смертью.

— Мьонге!

Он остановился и осмотрелся. Он не успел даже заметить, как дошел по дороге до тропы, ведущей к дому Шаве. Перед ним стоял Рэмбо. Мьонге достал из кармана алмаз и протянул ему.

Ганга просил передать это тебе, — сказал он. А сам ушел в страну облаков.

Рэмбо взял алмаз и сжал в руке.

— Жаль, Мьонге, Рэмбо хотелось утешить его, но он не умел утешать и не знал, как это делать, и только повторил: — Мне очень жаль, Мьонге. — Он положил алмаз в карман и спросил: — Ведь ты идешь к Шаве?

— Ганга просил ему тоже кое-что передать.

— Когда ты передашь, ты скажешь мне, что делает Шаве? — спросил Рэмбо.

— Скажу, Рэмбо. Я передам и вернусь. И тогда он потеряет свое тело?

— Он обязательно его потеряет, — сказал Рэмбо. — Это я тебе обещаю. Иди.

Мьонге молча повернулся и вышел на тропу.

Глава 16

Панамоли ничего уже не ели, они только пили. И если вначале, опустив глаза, молча ждали, когда господин наполнит их стаканы, то теперь не обращали на Шаве ни малейшего внимания. Их взгляды скользили по нему, как по пустому месту. Шаве понимал, что гости дошли до состояния, когда их глаза еще видят, но мозг уже отказывается воспринимать окружающее таким, какое оно есть на само деле. И все равно в нем клокотало глухое раздражение. Чтобы не сорваться и не вышвырнуть этих наглых черномазых вон, он отошел к окну, встал рядом с женой и стал смотреть в окно.

За их спинами кто-то начал выбивать на перевернутой кастрюле ритмы Африки и затянул песню. Его дружно поддержали, стуча ладонями по столу. Зазвенела посуда. Но за столом гостям было слишком тесно, и они стали по одному выходить на середину комнаты, пытаясь изобразить хотя бы подобие танца. Они кривлялись, вихлялись, орали и громко хохотали, когда падали друг на друга. И тогда, чтобы заглушить их дикие выкрики и стук, Шаве подошел к приемнику и включил его на полную мощность. Металлические ритмы рока смели гостей с мест, будто порывом ветра. Пол под жесткими ударами пяток затрясся мелкой дрожью, зазвенела и задребезжала посуда в буфете.