На ночь кругом нашей палатки разложили костры. Эти бивачные огни ночью на берегу озера и при подошве огромного снежного хребта представляли чудное зрелище! Ночь была холодная, и к утру все покрылось инеем. Термометр показывал 8° по С. Наблюдая барометр несколько раз и с вечера, и утром, мы определили высоту нашего ночлега в 977,7 м.
На другой день в 7 часов все было готово, и мы начали подниматься на белки по их северным склонам. Почти до середины они покрыты редкими кедрами и кое-где лиственницею; обнажений очень мало, все поросло травою, особенно Sempervivum tectorum, Saxifraga crassifolia[102].
Футов на 40 от вершины молодой, накануне выпавший снег сменился постоянным, из-под которого выдавались наклоненные пласты кремнистого сланца и Betula nana (карликовая береза — В. Ц.). На самой вершине открылась перед нами обширная снежная равнина. С востока и юга она заслоняется какими-то конусами и гребнями, вероятно, состоящими из глинистого, либо кремнистого сланца и порфира; с прочих сторон она открыта. Какой обширный горизонт! Все соседние и отдаленные хребты видны на огромное пространство. С первого раза совершенно теряешься между этими повсюду волнующимися снежными громадами, и только исподволь начинаешь различать их. Западною своею оконечностью Тургусунские белки примыкают к Ульбинским и составляют с ними один хребет, разделяющий воды Иртыша. Восточным концом они соединяются с Холзуном, и в то же время отбрасывают от себя высокую цепь, которая, простираясь на северо-запад, почти упирается в Тигерекские горы: это Коксунские белки, которые вместе с Холзуном разделяют воды Оби и Иртыша. В промежутке между Тургусунскими и Коксунскими белками берут начало Убинские горы, простирающиеся почти прямо на запад, по течению соименной ей реки.
Тургусунская вершина, по нашему измерению, подымается на 1206,3 м. над Риддерской долиной. Несмотря на теплую одежду и ясное время, холодный ветер пронизывал насквозь. Термометр показывал 7° по С. Ноги у меня до того озябли, что я не мог держать их в стременах; ходить пешком было также невозможно; снег, сверху несколько обледенелый, с первого взгляда представляет надежную опору, но едва ступишь на него, как проламываешься в вязнешь по колено. Где же тот путь, которым мы предполагали спуститься на южную сторону Тургусунского хребта к Зыряновскому руднику? Проводники, разведав все знакомые места, объявили нам, что путь этот в нынешнем году весь завален снегом и что по нему можно пробраться только на лыжах. После этого нам оставалось или воротиться назад, или избрать другую дорогу; мы предпочли последнее и решились выполнить нашу прежнюю мысль, ехать через Холзун, тем более, что погода, уклонившая нас от этой мысли, теперь вполне соответствовала нашему намерению.
Спускаясь прежним путем с вершины хребта, мы заметили при подошве его еще небольшое озеро, в недалеком расстоянии от первого. Оно также находится в котловине, при подошве высокой стены. От места ночлега мы направили путь свой на восток между двумя горными цепями, из которых одна составляла продолжение Тургусунского хребта, а другая, гранитная — продолжение разлома между Белой и Черной Убой. Долина, по которой мы ехали, шириной не более полуверсты, вся покрыта гранитной осыпью. Вскоре дорога расширилась и вывела нас на высокое плоскогорье, чрезвычайно болотистое и поросшее тальником. Это как раз то место, которое питает истоки Черной Убы. Справа окружают ее гранитные горы, совершенно голые и кое-где осененные мелкой лиственницей, слева — сланцевые и порфировые, густо обросшие пихтой почти до снежных вершин. Наибольшая ширина этого нагорного болота около двух верст. Миновав его, мы спустились в долину Черной Убы и тотчас же поворотили обратно, на разлом ее с верховьями Коксуна. Значит, Коксунские горы мы переезжали при самом начале в том месте, где они отделяются от Тургусунских белков. Судя по отдельным обломкам, какие попадались по дороге, они должны состоять из полевошпатового порфира. По нашему измерению, высота их в этом месте простирается до 900,3 м. На восточной стороне разлома нам встретились три истока Малого Коксуна, разделенные между собой небольшими островами, также состоящими из порфира. Река, эта, как известно, соединяется с Большим Коксуном и у деревни Уймонской впадает в Катунь.
Подаваясь к юго-востоку, мы пересекли все главные реки, впадающие в Коксун с правой стороны: Абай, Карагай и Аракым. В этот день мы добрались только до Карагая и ночевали на его берегу. На всем этом пути пролегают лесистые сланцевые горы, разделенные между собой прелестными долинами, какова в особенности долина реки Абай, чрезвычайно быстрой и шумной. Во время короткого отдыха на его берегу, проводники наловили нам до полпуда превосходной рыбы, ускучей (Salmo corregonoides, Pall.) и хариусов (Salmo Thymallus, Lin.), составляющих отличительную принадлежность сибирских рек.
На следующее утро (12 августа), проехав более трех верст долиной Карагая и поворотив от нее в правую сторону, мы выехали на весьма широкую и болотистую равнину, подобную той, какую мы видели при истоках Черной Убы. Лошади вязли и выбивались из сил. Такая мучительная дорога продолжалась около 4 верст, пока не приняла более высокое положение. Проехав еще версты три, мы встретили юрту, единственное жилище человека на всем пути от Новой деревни. В ней помещалось большое семейство: отец, мать и семеро детей. Домашняя утварь, изображение богов — все у них чрезвычайно бедно. Главный промысел их звериная охота; в здешних лесах очень много медведей и сайгаков.
Отсюда дорога начала врезываться в горы, которые становились все круче и круче; все обличало близость высокого хребта; пихта сменилась лиственницей, глинистый сланец порфиром. Переехав два отрога, мы вступили в долину Аракыма, который еще издали оглашал ее свои ревом. Аракым вытекает непосредственно из Холзунских белков, с яростью стремится между скалами но глубоко прорытому руслу, и только в этом месте ущелье его превращается в долину. Держась левого берега, мы пробирались небольшой тропой, которая, извиваясь, подымалась все выше, выше, и, вступив в ущелье, вдруг «повесила» нас над ужасной пропастью. Мы сами не заметили, как взобрались на эту опасную дорогу, но воротиться было невозможно; она идет по самому крутому склону между зыбучими осыпями и чрезвычайно узкой тропинкой; вверху почти отвесные скалы, а внизу, на глубине нескольких десятков сажень, бушующий Аракым. Боишься посмотреть в сторону; все внимание обращено на зыбкую тропу; один неосторожный шаг лошади и... ужасно подумать... Все разговоры, обычно довольно шумные, тут в одно мгновение затихли; каждый думал об угрожающей опасности. Наконец опасность миновала, я спустился в узкую долину Аракыма, слез с лошади и почувствовал себя в каком-то изнеможении от душевного беспокойства, уселся на камень и в безмолвии смотрел на длинную вереницу наших вьючных лошадей, которые лепились на крутизне и медленно, шаг за шагом, с большою осторожностью переступали по осыпям с одного камня на другой. Жаль, очень жаль, что не было с нами живописца! Какой предмет для кисти! С обеих сторон угрюмые скалы, покрытые огромными осыпями, внизу шумящий пенящийся Аракым, целый караван, висящий над пропастью и, наконец, наш бивак в самом ущельи между высокими и развесистыми тополями. Такие места местные жители называют бом[103]. Всякая тропинка, вьющаяся по высокому и крутому склону над пропастью, есть бом. На таких тропах или бомах ни разъехаться, ни разойтись.
