И здесь я подхожу к вопросу о так называемом запаздывании. Известно, что именно запаздывание, иными словами, запоздалая реакция на острые события, является одной из характерных черт горбачевской политики. Примеров тому множество, начиная от Нагорного Карабаха и Литвы, заканчивая реформой цен, экономическими и финансовыми мерами «вдогонку» кризиса. Именно за постоянные запаздывания справедливо не раз критиковали Политбюро на Пленумах ЦК КПСС, об этом же говорилось в тысячах писем, поступавших в ЦК, в редакции газет. Вообще запаздывание с конкретными, практическими действиями стало своего рода приметой перестроечного периода.
В чем же дело? Почему так происходило? Почему мы не упреждали, не вмешивались вовремя в негативно развивавшуюся ситуацию, а в основном действовали ей вослед?
Не претендуя, разумеется, на исчерпывающий ответ, хочу тем не менее высказать некоторые соображения на этот счет.
После апрельского Пленума ЦК 1985 года мы трезво, реально произвели переоценку состояния народного хозяйства, на этой основе и была разработана концепция перестройки. Никто не вправе предъявить советскому руководству претензии в том, что оно выдвигало фальшивые лозунги. В процессе поиска на пути перестройки были ошибки, были просчеты, однако намеренных, обманных «петель» не было.
Так обстояло дело в принципиальных государственных и политических подходах. Но если с этих высот спуститься в сферу конкретных решений, то здесь просматривается совсем иная картина. Здесь разрыв между словом и делом не только не был преодолен, но и возрос. Правда, эта проблема повернулась иной гранью. Раньше говорили одно, а делали другое. Теперь говорили — мало что делали. Конечно, сказывалась новизна и масштабность преобразований, а также недостаток политического опыта. Пагубно влияло на политику отставание общественных наук, в том числе экономических. И такой фактор, как запаздывание с принятием решений.
Помню, в связи с этим кто-то сказал мне о Горбачеве: Михаил Сергеевич такой Президент, который хочет войти в историю чистым, чтобы никто не посмел обвинить его в диктате.
Возможно, что особая забота о своем «историческом облике» и впрямь порой удерживала Горбачева от решительных, необходимых, но непопулярных мер. Это, как известно, оборачивалось большими бедами, нарастанием противоречий, что способствовало дальнейшему обострению ситуации.
И все-таки только ли это? Проанализировав большое количество фактов и бесед с Михаилом Сергеевичем, я пришел к такому выводу. То была тактика, однако тактика особого рода.
Горбачев принадлежит к тем политикам, которые исповедуют правило: принимать меры, притом решительные, когда обстановка не то что созрела, а перезрела. Он словно ждал, чтобы яблоко созрело, упало на землю, и только тогда принимались меры по ликвидации последствий.
Горбачева всегда волновало, как будут восприняты в стране и мире предлагаемые им решения того или иного конфликта. И он выжидал. И обвинениям, и ошибкам он предпочитал упреки в запаздывании — они до поры до времени не так опасны для политической репутации. Вдобавок вмешательство постфактум создавало своеобразный ореол «спасителя», явившегося на помощь после беды. Ну а что касается колоссальных издержек от конфликта, людских и материальных потерь, которых можно было и необходимо было избежать, то эти вопросы постфактум уже не акцентировались, все внимание сосредоточивалось на «мерах по устранению последствий».
Да, порою Горбачев «исправлял» собственные ошибки. Примеров тому немало. Кто-то «неизвестный» увел партию из сферы экономики, ослабил принцип демократического централизма, партийную дисциплину, а потом зазвучал призыв Генсека к коммунистам заняться экономикой, укрепить дисциплину в партии. «Кто-то» чрезмерно радика-лизовал развитие экономики, пытался еще в 1988 году ввести рыночные отношения, забежал вперед, что привело к катастрофическому нарушению хозяйственных связей и спаду производства, расстройству денежного обращения, а потом Президент требует восстановления разрушенных договорных связей. «Кто-то» вовремя не распознал опасность махрового национализма, не дал ему бой, в результате чего под угрозой оказалось само существование нашего государства, а затем Горбачев предпринимает «отчаянные и благородные усилия» по спасению Союза.
Этот перечень ошибок и мер по их исправлению можно продолжить. Хочу повторить, что после 1988 года политика перестройки по сути стала представлять собой «погоню за собственным хвостом». А в результате страна сползла к краю бездны. Ибо «кто-то» — это сам Горбачев.
Михаил Сергеевич находился под влиянием праворадикалов, назвавших себя «прорабами перестройки». На самом же деле — это были могильщики социалистической перестройки.
***
Главный вывод из всего сказанного, вывод абсолютно объективный, поскольку он основан на анализе и сопоставлений всем известных фактов и событий, заключается в следующем.
Начиная с 1989 года первоначальная концепция перестройки под влиянием праворадикальных идей претерпела существенные изменения. В сфере политики начались зигзаги, импровизации и расшатывания партии, государства, социальное и политическое перерождение перестройки.
Страну все сильнее лихорадило, пока она не попала в разрушительный флаттер[5]. И в этой закритической, поистине предельной ситуации Горбачев одно время стал… возвращаться к истокам перестройки.
Выступая во время своей поездки по Белоруссии в марте 1991 года, Горбачев подверг радикализм справедливой критике, в очередной раз подтвердив сказанное: «кто-то» дал полную свободу радикалам, связав руки здоровым силам в партии, а теперь он все расставляет на свои места. Горбачев назвал приверженность социалистическому выбору, консолидацию здоровых сил общества, бережное отношение к историческим традициям, особую заботу о народной нравственности, повышенное внимание к вопросам патриотизма. Читая эти выступления Горбачева, я не мог избавиться от странной мысли: ведь это как раз то, именно то, к чему многие коммунисты и я беспрестанно призывали, начиная с 1987 года, и за что удосужились ярлыка «противников перестройки».
В белорусских выступлениях Горбачева обратила на себя внимание позиция в отношении КПСС. После долгого молчания он вновь обратился к партии, заговорил о единстве партии, о том, что именно КПСС является активным, интегрирующим фактором в обществе, что достижение согласия общественных сил во имя Отечества и блага народа лишь под силу КПСС.
Но, простите, ведь именно этого и добивались многие коммунисты, именно это они отстаивали в борьбе с антисоветчиками, антикоммунистами, пытавшимися развалить, разложить партию. И разве не сверху исходили многие веяния, парализовавшие партию на сложнейших этапах предвыборной и политической борьбы? Разве не руководство партии отодвигало ее от экономики, а теперь призывает подставить плечо трудовым коллективам? Разве не Генеральный секретарь предложил свернуть работу Секретариата, что резко ослабило организующую и контрольную функции ЦК в партии? А чем объяснить снижение роли Политбюро после XXVIII съезда и перебои в его деятельности?
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
