Читаем без скачивания Сальто-мортале - Гергей Ракоши

Дома я написала на клочке бумаги: жена Тамаша Беловари. Затем, небрежнее, еще раз и еще. Это выглядело неплохо.

Время от времени я встречалась с Зизи в «Эмке», в «Хунгарии», изредка в Буде, в кафе-эспрессо «Почтовый рог». «Почтовый рог» был сущим кабаком, где Зизи беззастенчиво дула черешневую («Тиби, дорогой, будь любезен, еще пятьдесят грамм, ладно? Большое спасибо!») Официанты разбивались для нее в лепешку, не успевала она рта раскрыть, как ее желание уже исполнялось. Если бы она сказала: лягте сюда под стол у моих ног, они бы с готовностью легли. Не знаю, как это у нее получалось. Она пила, курила и все такое прочее, и тем не менее всегда была свежа, безукоризненно выглядела и в простейшем кордовом костюме, и в дешевеньком ситцевом платьишке, и вдобавок была не только по-детски злорадна, но и по-детски чиста. Если я выспрашивала у нее ее тайну, она загадочно отвечала: «Надо опуститься в водолазном костюме на глубину, моя девочка!» Можете мне поверить: если бы кто другой проделывал то, что проделывала она, он бы безнадежно опустился. Моей матери понадобилось какое-то бельгийское лекарство, я обратилась к Зизи. «Ладно, — сказала она, — спрошу у Собаки». (Собака был фармацевт, один из волочившейся за ней своры.) Три дня спустя она вложила мне в руку лекарство. Как-то раз я присмотрела себе превосходный шелк цвета зеленого яблока, но, когда собралась с деньгами, ткань изчезла с витрин. Я пожаловалась Зизи, какая я невезучая, и она ответила: «Не вешай носа, я скажу Зяблику, это будет железно!» (Зяблик был начальником отдела в оптовом текстильном тресте — вилла в Буде, сад со скалами, собака боксер, автомобиль, трое детей, супруга с физиономией боксера — по характеристике самой Зизи, — заводные певчие птицы.) Неделю спустя она вручила мне ткань в упаковке, перевязанной золотой лентой. Вне себя от радости я полезла за деньгами, но она взяла и запихала их обратно в мой кошелек… «Зяблик просил передать, что почитает за честь угодить тебе таким пустяком». А я даже не была знакома с ним. «Но ведь так нельзя, — сказала я, — в таком случае тебе непременно придется чем-нибудь отплатить за это!» — «Чем же я могу отплатить? — захохотала она. — Ах ты, дурочка. Я это я, и все тут. Стоит взглянуть на его супругу-боксершу, и тебе покажется, что ты уперлась взглядом в кирпичную стену! Люди разъезжают по разным странам, не жалеют ни сил, ни денег, чтобы увидеть что-то красивое. А я чем не хороша? Для кого я не стою этого паршивого шелка, тот пусть любуется собственной супругой с рожей боксера, этой кирпичной стеной с печатью загса. Ну, давай-ка слезем с этой темы, а то скучно».

Я написала на бумажной салфетке и подчеркнула: «Жена Тамаша Беловари».

— Словом, хочешь примкнуть к обширному лагерю стиральщиц носков?

— Как так?

— Ну да, к улыбчивому лагерю маленьких женушек — стирающих носки! Или это не так надо понимать?.. Бррр, Тиби, дорогой, будь любезен, еще пятьдесят!

— Да, конечно, — сказала я чуточку неуверенно и сразу засомневалась. Быть может, мне пока не следовало говорить об этом. — У нас не так. Он парень что надо. Широкоплечий, высокий, всегда улыбается.

— Это как раз и плохо.

— Почему?

— Кто всегда улыбается — не улыбается никогда.

Тут подоспела черешневая.

— Большое спасибо!

— У него автомобиль. «Шкода». Кремового цвета.

Я нанизывала глупость на глупость, как бусины на нитку. У Зизи был друг, и он так стоял подле своего длинного, как корабль, «тандерберда», что только ливреи недоставало на нем. Он ставил машину где угодно, пацаны-«специалисты» кольцом окружали ее, а он стоял подле в невидимой своей ливрее, и, когда Зизи, гордо вскинув голову, приближалась к нему длинным, пружинистым шагом, он так распахивал дверцу, словно заставлял слона пасть на колени перед нею. (Похоже, слон — мой пунктик, но что делать, я видела, я знаю, что лишь такое сравнение действительно подходит к этой сцене.) И тут вдруг вылезаю я со своей «шкодой» кремового цвета.

— Ты выходишь замуж за «шкоду»? — Ей даже «тандерберд» был ни к чему. А чувак в невидимой ливрее — к слову сказать, он был швейцарским коммерсантом и месяцами жил в гостинице «Ройял» — визжа от счастья, привел бы ее к алтарю, если б смог. Но обычно ему дозволялось лишь отвезти маму на кладбище. Я спрашивала у Зизи, каковы, собственно, ее намерения относительно ее чувака? «Он прокатит меня по всему свету. Такую роль я ему отвожу. Он еще этого не знает». — Кладешь большущий, словно ушат, цилиндр на верхний багажник, берешь под руку радиоантенну автомобиля и айда в загс…

— Нет, Зизи, я серьезно.

— Словом, хочешь стирать носки? Не могу представить себе ничего более неприятного, чем носки чужого человека. Бррр.

Она взяла стакан и отпила из него.

— Выпей глоток!

— Я не люблю.

— Ну, один только глоточек! А я не люблю фифочек, которые на все отвечают: не люблю. — Она, издеваясь, растягивала слова: — Ах, не люблю. Ах, нельзя. Ах, не привыкла!.. Ах, елки-палки, мы не привыкли умирать, но все-таки подыхаем. Ну, прошу тебя, выпей глоточек. Если и умрешь от этого — не жалко.

Я отпила глоток и поспешно запила содовой.

— Вот так! — довольная, сказала Зизи. — Не бойся, я не собиралась вводить тебя во грех. — Она снова изменила голос. — Потому что за одним глотком следуют другие и, мои уважаемые слушатели, так далее, без остановки.

Я засмеялась.

— На тех, кто всего боится и делает в штанишки от брошенного снежка, обычно и обрушивается снежная лавина, — сказала Зизи. — Выпей еще глоток и за это.

Я отпила еще глоток. И за это!

— Он не чужой, — многозначительно сказала я.

— Все люди чужие, — сказала еще более многозначительно Зизи. — Случается, посмотревшись в зеркало, я спрашиваю себя: «Кто это?..» А носки есть носки.

— Но Зизи, — умоляюще сказала я, — для меня это не проблема. Мы говорим совсем о разном.

— Ну, а что же для тебя проблема?

— Я боюсь, что настанет день, мы не встретимся больше, и тогда… — Я взяла бумажную салфетку, на которой написала «Жена Тамаша Беловари», и разорвала ее надвое. — Вот в чем дело!

Она облокотилась о стол, подперла руками подбородок, и ее большие голубые глаза стали огромными.

— Боишься, что он бросит тебя.

Я кивнула.

— Хочешь удержать его.

Я кивнула.

— Хочешь выбраться из своего подвала с тряпками.

— Не об этом речь.

— Об этом, ну да все равно.

— Нет.

— Ладно. — Она разгладила половинки бумажной салфетки и пригнала их друг к другу. — Вот что главное, не правда ли?

Я даже не кивнула.

— Ну так слушай меня, малышка!.. — Ее глаза сделались прямо-таки устрашающими. Как у тигра. Голубоглазая, изумительной красоты тигрица пристально смотрела на меня, и я не смела пошелохнуться. — О таких вещах не принято говорить. Но один раз можно. Я думаю, даже тигры не болтают между собою о том, как они ломают хребет своей добыче. — Как только она произнесла слово «тигры», меня прохватил озноб. Какие таинственные электрические цепи порою связывают человека с человеком. — Они тщеславны до конца своих дней.

— Кто? — пролепетала я. Тигры все еще не выходили у меня из головы.

Она пропустила мимо ушей мой глупый вопрос.

— До последнего издыхания. Они обвиняют в этом нас, но они сами такие. Как индюки. Павлин красивее индюшки. Их головы разрываются от прилива крови. Они погибают от тщеславия. Их собственное тщеславие пожирает их, как удав. Формула, ты выдаешь ее однажды: «Ты прекраснее, великолепнее, чем все другие индюки. Ты индюк из индюков». И даже: «Ты единственный настоящий индюк!» Ты можешь изощряться как угодно. Не бойся, ты не возбудишь подозрений. Итак: выкладывайся сполна. Затем умолкни. С этих пор твоего индюка силой не оторвать от тебя. Он без конца крутится вокруг тебя, выпячивает грудь, распускает хвост. Если ты вдруг повернешься, то столкнешься с ним. Если ты выходишь в дверь, вот он сидит на пороге. Блу-блу-блу-блу-блу! Ведь правда, я великолепнее всех прочих индюков? Ты бросаешь взгляд на него, потом на часы. Мне надо торопиться, говоришь ты. Он бежит за тобой, оперенье в полном беспорядке. Ведь правда, я больше индюк, чем любой другой? Сегодня будет хорошая погода, говоришь ты. Вечером он ждет тебя у ворот, ходит гоголем. Хрипло нашептывает тебе на ухо: правда ведь, я единственный настоящий индюк? Правда? Правда? Ты отталкиваешь его от себя, взглядываешь на него, не повредит делу, если слегка поморщишься. Меня мама ждет к ужину, говоришь ты. Моя любимая, добрая мама, я не могу заставить ее ждать. И так далее. Если захочешь, он на твоих глазах копыта откинет. Ты поняла?

— Почти.

— Ах ты господи! Ну какая же из тебя тигрица? При прыжке ты сломаешь собственную шею. Ну ладно, выскажусь яснее. Начнем с азов. Ты и вправду не поняла, о чем я говорила?

— Да как тебе сказать… — От смущения я чуть не заикалась. — Выходит, нельзя доходить до крайности или что-то в этом роде?