И старый испанский солдат, писавший свои мемуары много лет спустя, с грустью добавляет: «Теперь всё это разрушено, погублено, больше ничего не сохранилось».
Однако это всего лишь дворец текутли. Что же говорить о загородных домах и местах отдыха самого императора? Кортес писал Карлу V: «У него (Мотекусомы) есть в самом городе и вне его несколько домов для отдыха… В одном из них имеется великолепный сад, над которым возвышаются площадки для обозрения из мрамора, облицованные яшмой великолепной работы… Там у него десять водоемов, где держат водяных птиц всякого рода, живущих в этих краях, они многочисленны и непохожи друг на друга… Для птиц, живущих на берегу моря, есть водоемы с морской водой, а для речных — с пресной. Время от времени из них сливают воду, чтобы почистить, и снова наполняют благодаря каналам; каждый вид птиц получает свойственную ему пищу, которой питается в природе. Так что тем, кто ест рыбу, дают рыбу, тем, кто ест червей, — червей, тем, кто клюет маис, — маис… и ручаюсь Вашему Величеству, что только птицам, поедающим рыбу, каждый день раздают ее по десять арроб (примерно 120 килограммов. — Ж.С.). Триста человек заботятся об этих птицах и не занимаются больше ничем иным; другие заняты исключительно уходом за больными птицами. Над каждым из этих водоемов были коридоры и места для наблюдения, где стоял Мотекусома, чтобы развлечься, глядя на них». И это всё? Нет, ибо, продолжает конкистадор, мексиканский император держал также «диковинки», в частности, альбиносов — «белых от рождения лицом, телом, волосами, ресницами и бровями»; карликов, горбунов и других уродцев; хищных птиц, выращенных в клетках, одна часть которых была закрыта, чтобы уберечь их от дождя, а другая пропускала воздух и солнечные лучи; пум, ягуаров, койотов, лис, диких кошек И сотни слуг занимались каждой из категорий людей или зверей, населявших этот сад-кунсткамеру.
Свидетельство Кортеса нельзя ставить под сомнение, поскольку его спутники подтверждают эти слова. Андрее де Тапиа почти в тех же выражениях перечисляет многочисленных птиц разных видов, хищных зверей и «диковинки», которых Мотекусома содержал для своего развлечения. «В этом доме, — добавляет он, — держали в большом количестве ужей и гадюк в больших кувшинах и горшках. И все это — единственно ради величия». Эту деталь подтверждает Берналь Диас, который говорит о «многочисленных гадюках и ядовитых ужах, на хвосте у которых была своего рода погремушка: такие гадюки опаснее всех. Их держали в кувшинах и больших горшках, набитых перьями, там они откладывали яйца и выводили своих змеенышей… и когда ягуары и пумы рычали, койоты и лисы выли, а змеи шипели, это было так ужасно, что казалось, будто ты в аду».
Не будем задерживаться на впечатлениях хрониста, который, в общем-то, прибыл из глухой провинции и впервые очутился в зоологическом саду — характерной особенности большого цивилизованного города. Отметим лишь ту заботу, с какой мексиканские правители окружали себя представителями всех видов флоры и фауны своей страны. Ацтеки питали настоящую страсть к цветам: вся их лирическая поэзия — настоящий гимн цветам, «опьяняющим» своей красотой и благоуханием.
Первый Мотекусома, завоевав Оастепек в теплых землях западных предгорий, решил устроить там сад, где росли бы все виды тропических растений. Императорские гонцы отправились в провинции за цветущими кустарниками, которые выкапывали из земли, стараясь не повредить корни, и оборачивали их циновками. В Оастепеке поселили сорок семей индейцев, уроженцев земель, где добыли эти растения, и правитель лично открыл свой сад в торжественной обстановке.
Любовь к садам разделяли все мексиканцы — разумеется, на более скромном уровне. Жители Мехико выращивали цветы во дворах, на террасах, а «цветочное поле» в озерном пригороде Шочимилько напоминало современный питомник, снабжавший цветами всю долину. У каждой семьи были и свои домашние животные: индюк — птица, которую Мексика подарила всему миру, — несколько прирученных кроликов, агути, собаки (по крайней мере, некоторые из них были съедобными и откармливались для этой цели), иногда пчелы и очень часто — попугаи. В доме жили мало, большую часть времени проводили снаружи, под открытым небом, где ярко светило солнце. В городе, еще не оторвавшемся от своих корней, ослепительную белизну зданий и храмов оттеняли бесчисленные пятна зелени и изящная мозаика цветов.
Пробуждение, утренний туалет и одевание
Лежа на циновке, завернувшись в плащ или, если они были, в одеяла, мексиканец спал без ночной рубашки, почти голый, если не считать набедренной повязки. С наступлением дня ему оставалось только просунуть ноги в сандалии, завязать плащ на плече, и он был готов отправляться на работу. По крайней мере, это относилось к «простолюдинам», ибо достоинство чиновников требовало более долгих сборов. Все вставали очень рано: суды, например, открывались на рассвете, и судьи начинали заседать с первыми лучами солнца.
Как бы то ни было, забота о чистоте, похоже, была распространена среди всего населения. Конечно, члены правящей верхушки тратили на нее больше времени и соблюдали ее тщательнее, чем простые граждане: Мотекусома «омывал свое тело дважды в день», — замечает не без восхищения конкистадор Андрее де Тапиа. Но и все остальные «купались часто и помногу каждый день» в реках, озерах или бассейнах.
Эту привычку молодежи прививали с детства; часто подросткам приходилось вставать по ночам, чтобы искупаться в холодной воде озера или источника. Ацтеки не умели делать мыло, но его заменяли два растительных продукта — плод копальшокотля, который испанцы называли «мыльным деревом» (saponaria americana), и его же корень. И то и другое дает пену, которую можно использовать не только для туалета, но и для стирки белья. Тот факт, что привычка к гигиене была крепко укоренившейся, можно доказать от противного: в некоторых случаях, в виде исключения, люди отказывались от мытья головы с мылом и купания; например, купцы, отправляясь в опасную и далекую экспедицию, приносили обет искупаться только по возвращении, принося тем самым настоящую жертву. В месяц атемоцтли совершали покаяние, отказываясь от мытья с мылом.
Купание было не только гигиенической мерой, но и во множестве случаев ритуальным омовением. Пленников, уготованных в жертву Уицилопочтли во время праздников в месяц панкецалистли, подвергали ритуальному омовению: «Старожилы кальпулли добывали воду из Уицилопочко, в пещере, где бил источник под названием Уицилатль», и жертвы носили имя тлаальтильтин — «те, которых омыли». Купание жрецов в водах озера в месяц эцалькуалистли явно носит церемониальный характер.
То же самое в некоторой мере можно сказать о типично мексиканской паровой бане — темаскалли. Этот характерный обычай, сохранившийся и в наши дни в деревнях индейцев науа, был настолько распространен в доиспанские времена, что большинство домов были снабжены пристройкой в виде полусферы из камней, скрепленных цементом, где можно было попариться.
У очага, сооруженного вне собственно темаскалли, была с ней общая перегородка, сложенная из пористых камней, которые раскаляли, сжигая дрова. После этого индеец, желавший помыться, пробирался в темаскалли через низенькую дверь и плескал водой на нагретую стенку. Его тотчас окутывал пар, и он начинал энергично растираться травами. Зачастую его сопровождал другой человек, особенно если первый был болен, и растирал его, после чего парящийся растягивался на циновке, чтобы баня возымела свое действие. От бани, в самом деле, ожидали двойного действия: с одной стороны, лечебно-гигиенического, с другой — очистительного. Роженицы посещали темаскалли, прежде чем вернуться к активной жизни, и этот обычай сохранился до наших дней. В «Кодексе 1576 года» говорится, что в год се акатль (1363) «жены мексиканцев рожали в Сокиапане и мылись в Темаскальтитлане (место паровых бань)».
Природа, наделившая индейцев жиденькой бородкой, избавила их от проблем и неудобств, мучивших греко-римлян и знакомых европейцам. Они практически не брились. Подбородки стариков, в конце концов, украшались бородкой, довольно похожей на те, какими дальневосточная скульптура и живопись наделяют китайских мудрецов, и тоже служившей признаком мудрости. Волосы в принципе обрезали на лбу и отпускали вкруг головы, но различные стрижки соответствовали определенным чинам или профессиям: жрецы выбривали лоб и виски, но оставляли волосы на макушке, а молодые воины носили на затылке длинную прядь волос, которую срезали только тогда, когда совершали свой первый подвиг.
Женскую красоту в Мехико поддерживали с помощью целого арсенала средств, сравнимого с тем, какой использовался в нашем Старом Свете: зеркала из обсидиана или тщательно отполированного пирита, мази и притирания, духи. Женщины, кожа которых от природы была бронзово-коричневой, старались придать ей светло-желтый оттенок, с каким их часто изображают в иллюстрированных манускриптах, в отличие от мужчин. Этого они добивались с помощью мази под названием ашин или желтой глины, текосауитль, которая пользовалась таким спросом, что некоторые провинции поставляли ее в виде дани.
