Француз подошел и сел на койку рядом с Доной.
— Наступает лучшая минута для пирата, — доверительно сказал он. — Замысел воплощен, игра увенчалась успехом. Оглядываясь назад, вспоминаешь только хорошее, а плохое как-то забывается до следующего раза. Теперь, если до сумерек не поднимется ветер, мы предоставлены самим себе.
— Можно искупаться, — предложила Дона, — на вечерней прохладе, перед заходом солнца.
— Можно, — отозвался Француз.
Снова наступила тишина. Словно зачарованная, Дона следила за мельканием солнечных зайчиков, прислушивалась к шороху моря.
— Но я не могу подняться, пока не высохнет одежда, — встрепенулась вдруг она.
— Я знаю.
— Там, наверху, на солнце ей ведь недолго сохнуть?
— Часа три, не меньше.
Дона вздохнула и поудобнее устроилась на подушке.
— Нельзя ли попросить Пьера Бланка съездить в лодке на «La Mouette» за моим платьем? — спросила она.
— Он сейчас спит, — сказал капитан. — Они все спят. Французы любят поваляться между часом и пятью пополудни. Ты разве не знала?
— Нет, я не знала. — Дона закинула руки за голову и прикрыла глаза. — В Англии люди никогда не спят днем. Этот обычай, вероятно, существует только среди ваших соотечественников. И все-таки — чем мы займемся, пока моя одежда не просохнет?
Улыбка тронула уголки его губ.
— Во Франции, — сказал он, — вам бы объяснили, чем можно заняться. Но, вероятно, и этот обычай существует только среди моих соотечественников.
И поскольку Дона не отвечала, он протянул руку и, наклонившись вперед, начал очень нежно вынимать из ее левого уха рубиновую сережку.
Глава 15
Дона стояла за штурвалом «La Mouette». Шхуна неслась по зеленым раскатистым волнам и, ныряя носом, вздымала фонтаны брызг. Белые паруса, напрягаясь, рвались вперед и гудели у Доны над головой. Корабельные звуки — поскрипывание блоков и натянутых канатов, глухое постукивание ветра в такелаже, голоса матросов — складывались в неповторимую мелодию, отныне столь дорогую ее сердцу. Матросы поглядывали наверх, на нее, козыряли ей, радовались, как мальчишки, удостоившись ее взгляда. Солнце припекало голову. Когда в очередной раз брызги обрушивались на палубу, Дона слизывала с губ соленые капельки. Корабль источал теплый резковатый запах, в котором угадывался привкус смолы, дегтя, канатов и морской воды.
Дона думала о том, что все, что с ней происходит, это лишь крохотный отрезок времени, который никогда не повторится. То, что было вчера, уже ушло и принадлежит прошлому. А что несет с собой день грядущий — быть может, беду, кто знает. Но сегодня наш день, наш час, солнце светит только нам, и ветер, и море — все для нас. И люди на нижней палубе поют нам. Потому что судьба как величайшее сокровище подарила нам этот день — день, когда мы любили по-настоящему. Мы создали вдвоем целый мир и скрылись в нем от всего света — чего же больше?
Француз неподвижно лежал на палубе, закинув руки за голову. Во рту у него застыла трубка. Губы спящего изредка трогала мягкая улыбка. Дона вспомнила теплоту его тела, с сожалением подумав при этом о тех мужчинах и женщинах, которые не умели по-настоящему любить или замыкались, когда были влюблены, сопротивляясь своему чувству и стыдясь его. Как обделяют себя люди, избегающие любви, пылкой страсти. Она-то теперь знала, что для любящих отступает стыд, рушатся все барьеры, умирает гордость — отныне все чувства, побуждения, состояния души и тела становятся для них общими. Дона чувствовала, как ее душа наполняется восторгом и счастьем — и все благодаря ему.
Колесо штурвала резко крутанулось вверх, вырвавшись из рук Доны. «La Mouette» накренилась под ветром. Француз открыл глаза и с нежностью посмотрел на Дону. Вынув изо рта трубку, он неспешно выколотил пепел на палубу, ветер сразу же подхватил его и унес. Француз встал, потянулся, сладко зевнул. На лице его отразились умиротворенность и какая-то сияющая безмятежность. Он мягко подошел и встал рядом с Доной, опустив руки на ручку штурвала поверх ее ладоней. Они стояли, боясь пошевелиться, и смотрели на небо, море и паруса.
Тонкой линией на горизонте проступал берег Корнуолла. Первые чайки, летевшие навстречу кораблю, уже кружили над его мачтами. Еще немного, и с дальних холмов повеет запахом земли, жара спадет и перед ними откроется широкое устье Хелфорда. В его водах багрянцем и золотом будет сверкать заходящее солнце. На песчаных отмелях еще сохранится дневное тепло, вода в реке поднимется с приливом и станет совсем прозрачной. Они снова увидят бакланов, парящих над скалами, устрицелова, прыгающего на одной ноге у маленьких луж на отмелях, серую цаплю, неподвижную, будто спящую. С их появлением цапля мигом взлетит и, тяжело взмахивая крыльями, скроется за деревьями. В бухте после дневного зноя тихо и прохладно. Деревья у кромки воды встретят их как старых знакомых. Во тьме вскрикнет козодой, рыбы будут плескаться в воде, а когда они вдвоем пойдут сумеречной порой по тропе среди папоротников и молодой поросли, все запахи и звуки, какие бывают только в середине лета, окружат их плотным кольцом.
Словно читая ее мысли, Француз тихонько спросил:
— Хочешь, снова разложим костер и поужинаем в бухте?
— Да, — сказала Дона, — там, где и прежде, — на молу.
Она откинулась назад, прижалась к нему и долго смотрела на дальние очертания берега, становившиеся все более явственными. Дона думала о том, что любовь, к ее изумлению, оказалась таким простым и захватывающим чувством, что, стоило не устоять перед ней лишь однажды, как она заполонила собой всю ее жизнь, не оставив места ни стыду, ни страхам, ни сомнениям — ничему, кроме поющей радости. Кажется, давно ли Дона видела со скалы, как таинственный корабль входит в прибрежные воды, и вот теперь она стоит на борту «La Mouette».
В предзакатной тиши, с приливом, шхуна вошла в широкое устье реки. И хотя они отсутствовали лишь несколько дней, что-то в природе неуловимо изменилось: цвет листвы стал более насыщенным, холмы поражали богатством оттенков, в воздухе парило, благоухало так, как бывает только на самом пике лета. Сорвался с земли и улетел к верховьям реки вспугнутый кроншнеп. «La Mouette» легла в дрейф, но у самой бухты невесть откуда налетел порыв ветра и качнул корабль в сторону. Пришлось спускать шлюпки и на тросах доводить «La Mouette» до ее стоянки. Уже длинные тени упали на воду, когда якорная цепь, глухо задребезжав, упала в глубокую заводь. Корабль, покачиваясь, развернулся навстречу последней волне прилива. Неожиданно откуда-то выплыли два лебедя, словно белые парные ладьи, а за ними торопливо двигались трогательные пушистые лебедята. Вскоре все семейство скрылось из виду, оставив на воде кильватерный след, словно маленькая флотилия кораблей.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
