Борна происходило такое, что он не мог приписать только действию недавно выпитого «мутняка». Странный липкий холодок где-то за глазами, какая-то дрожащая паутинка внутри черепа, издававшая высокий неприятный звук, от которого голова начинала болеть.
Тем временем разговор продолжался, казалось, без участия смотрителя, так как сказать Борн хотел совсем другое. Но получалось, почему-то, не то:
— …я вам коньячка налью. Есть у меня хороший коньячок, еще с войны залежался — трофейный! Отбивные поджарю…
— Спасибо за гостеприимство, — улыбнулся незнакомец, — но я тороплюсь. На станции есть извозчики?
«Ага, подумал Борн, держи карман шире. Так тебя кто и повезет в такую метель. Ищи дурака!»
Но слова опять не преодолели странную преграду, возникшую между мозгом и языком. Язык плел свое:
— А как же! Как раз за станцией, где конюшни. Обойдете зеленый сарай и там будет домик — вот там-то городские лихачи и собираются.
— Мне нужен экипаж, который сможет в такую погоду добраться до города.
— Э-э-э… Я, признаться, в экипажах не силен… — промямлил смотритель, тихо сходя с ума от всего происходящего. — Я больше…
— Ладно, — незнакомец жестом остановил его бормотание. — Мне проще самому.
Потом с Валдисом Борном произошло что-то жуткое. Нечто невероятно мерзкое, противоестественное и отвратительное в самой своей основе. От этого кошмара в памяти смотрителя осталось только ощущение густой холодной мглы, внезапно упавшей ему на голову и вихрь бессвязных картинок: пролетавшие в облаках снега повозки, ландо, кареты и какая-то разбитая крестьянская телега, на которой везли гроб. Затем все закончилось, и он опять очутился на заваленном снегом перроне, сжимая в окоченевшей руке старый железнодорожный фонарь.
Тем временем незнакомец поднял чемодан, отряхнул с его беленой кожи снег и, повернувшись к смотрителю, сказал:
— Хорошо. Спасибо, господин Борн. Остальное Вас не касается. Теперь возвращайтесь к своим делам и забудьте, что меня видели.
…Станционные часы хрипло пробили четверть седьмого. Смотритель моргнул, провел рукой по лицу, словно стирая невидимую грязь, и громко чихнул. Затем, перехватив фонарь поудобнее, он отправился запирать двери купейного вагона, ругая проходимца-кондуктора, на чем свет стоит.
Адам Фулл души не чаял в своей повозке.
Облегченная рама, усиленные передняя и задняя оси, немецкие рессоры и самое главное — кузов. Пять драгоценных пород дерева, резьба, лак, два лобовых керосиновых фонаря, складывающаяся крыша и внутренняя облицовка кабины — дуб, бук, граб! А колеса! Тонкие металлические спицы, каучуковое покрытие! Втулки ему сделали на заказ, а вот за подшипниками пришлось ездить в столицу. Фулл вложил в свою повозку больше, чем в свою квартиру на Запрудной и ничуть не жалел об этом, справедливо полагая, что является владельцем лучшего экипажа в городе. Нет, конечно же, ему было далеко до элегантных заводных фаэтонов от «Фродо и СынЪ» или изящных паровых ландо мануфактуры Жаклин Мерседес, но уж среди конных экипажей он, наверняка, был первым.
…За окнами клубилась снежная кутерьма; в тонкие стены деревянного домика то и дело начинал зло стучать снег. В углу потрескивала печка, на куче старых рогож и мешков с фуражом спали перепившиеся кучера, которых непогода застала на станции. Адам Фулл примостился у стены на старой диванной подушке и, время от времени подбрасывая в печку уголь, читал измазанный маслом «Тудымский Техник». Его внимание полностью поглотила статья, посвященная недавно представленному на столичной выставке четырехцилиндровому двигателю внутреннего сгорания, где вместо масла высокой очистки использовалась смесь керосина и алхимических катализаторов нового поколения. «Новый двигатель, читал Фулл, собран из деталей, отлитых из облегченных металлов и, по словам создателей, развивает мощность до двадцати лошадиных сил. При этом сам двигатель умещается на кухонном столе и весит всего два пуда».
Извозчик мечтательно вздохнул. «Двадцать лошадей, а вместо фуража лопают керосин, которому цена — копейка! Эх, скопить бы денег…»
Тут произошло что-то странное: комната перед глазами Фулла сделала кувырок.
Это было не то ощущение, о котором иногда говорят «надрался так, что забор колесом». Чувство было не физическим; просто на миг мир перед глазами извозчика перевернулся вверх тормашками.
«Что за…», успел подумать Фулл, а потом начался смертный ужас.
В голове у извозчика разверзлась бездна, и он рухнул в нее.
Странно — больше всего это падение напоминало какой-то необычный разговор: Фулл скользил в длинную черную трубу, а мысли его сами собой складывались в последовательные цепочки, которые рот озвучивал, точно площадной «брехач»-глашатай последние новости. Предназначались слова извозчика для высокого человека в белом костюме, который находился с Фуллом в трубе, но, почему-то, не падал.
«Твоя повозка доедет до города?», спросил человек.
«Не знаю», отозвались мысли Фулла против его воли. «Я не думал, что пойдет такой снег. Иначе бы взял сани»
«Я спрашиваю: доедет или нет?»
Человек в белом был рассержен; извозчик это чувствовал и понимал, что надо немедленно отвечать, иначе… «А что иначе?»
Ответ пришел незамедлительно: в голову Фулла ворвалась черная волна. Извозчик задыхался, захлебываясь в душных образах: люди со змеиными головами, вороны, кружащие над кладбищем, ланцет вскрывает вену, и кровь течет на серый песок, где-то в глубине темного коридора плачут дети, а огромное зубчатое колесо вращается в пепельных небесах.
Когда все закончилось, Фулл понял, что сделает для человека в белом все что угодно, лишь бы пережитый им только что кошмар снова не повторился. Он был готов ехать хоть на край света, даже если бы ему пришлось переплывать океан, прицепив повозку к собственной шее.
«Так доедем?»
«Да, простонал Фулл, скорее всего, доедем. Главное — перебраться через заносы на холмах. Дальше все будет путем…»
«Отлично! Через десять минут ты должен запрячь повозку и ждать у ворот. Все ясно?»
Фулл бешено закивал. Ему все было ясно.
…— и вот я, как последний дурак, прождал этот долбанный поезд на ветру под снегом и все для того, чтобы уехать обратно в город. Пол-империала содрал, черт! Иначе, говорит, с места не сдвинусь, мне по шарабану, где ночевать.
Следователь Департамента Других Дел Фигаро прервал возмущенную тираду для того, чтобы подцепить вилкой пельмень, обмакнуть его в сметану и отправить в рот. Пельмени были — высший класс: ароматные, напоенные мясным соком и здоровенные — не чета мелким мерзавчикам из столовой лавки, которые больше напоминали крупные белые горошины. Тетушка Марта готовила — объедение. Она была — золото.
Во дворе шаркали лопаты: Куш и Хорж убирали снег. Фигаро это казалось самым бесполезным занятием на свете: за ночь на улицах выросли настоящие снежные бастионы, причем
